Каролинский кустарниковый крапивник (Thryothorus ludovicianus) – небольшая птица, обитающая на востоке и юго-востоке США. Внешний вид: красновато-коричневая спинка, светлое брюшко и белые полосы над глазами. Птица очень активна, ее отличительные особенности – торчащий кверху хвост и жизнерадостные мелодичные трели. Считается символом штата Южная Каролина.

1914

Солнце всходит даже после самых тяжелых ночей. Когда я, вернувшись в постель, вспоминала наш с Хью разговор в конюшне, каждая косточка в теле еще ныла после быстрого бега, дыхание прерывалось. Я прислушивалась к щебетанью птиц и недоумевала, почему в доме так тихо: ни громких возгласов Лезэна и Хейворда, ни дребезжания кастрюль и сковородок на кухне. Казалось, после ночной бури все покинули дом, словно тонущий корабль. Я встала и быстро оделась, предусмотрительно выбрав чистый и отглаженный фартук. Потом ополоснула лицо в ванной, но, взглянув в зеркало, застонала от отвращения к собственному отражению: кожа, порозовевшая после скачки по пляжу, и коротко стриженные кудряшки меня отнюдь не красили, но я ничего не могла с этим поделать.

На цыпочках прокравшись по коридору, я ненадолго задержалась у материной спальни. Дверь была закрыта, и за ней стояла тишина. Внизу, на кухне, никого не оказалось, лишь в воздухе витал аромат кофе. Услыхав женские голоса, я выглянула из кухонной двери во двор. Там Клементина руководила двумя поденщицами, нанятыми для стирки. В животе у меня заурчало. Пошарив в кладовой, я отыскала яблоко и стала лениво жевать, ожидая неизбежного вызова к матери. Он не заставил себя ждать. В кухню вошел Лезэн. Вид у него был такой же измученный, как и у меня. После того как мы внесли общий вклад в победу в джимхане, между нами установилось негласное перемирие. Я не заметила в голосе брата и следа привычной злобной насмешливости, когда он сообщил:

– Тебя хочет видеть мама. Она в гостиной.

Лезу не потребовалось уведомлять меня, что я не на шутку вляпалась. Разгладив фартук и заправив непокорные завитки за уши, я проследовала через холл в гостиную.

Мама восседала на бледно-голубом шелковом диване, одетая в темно-синюю юбку и белую хлопчатобумажную блузку. Выглядела она хорошо, но была бледна, как луна прошлой ночью. Я смиренно встала перед ней, мысленно похвалив себя за то, что не преминула уделить внимание своей внешности.

Мама подняла голову, поставила на столик чашку с блюдцем и только после этого посмотрела на меня. Взгляд ее казался утомленным, но не сердитым. И, пожалуй, опустошенным. Словно она проиграла заезд.

Она вздохнула и произнесла:

– Элиза, все решено. Ты покинешь Мэйфилд и поступишь в школу в Чарлстоне.

Я захлопала глазами, сомневаясь, правильно ли расслышала.

– Что?

– Ты прекрасно слышала. Не понимаю, чему ты удивляешься. Твое вчерашнее… участие в заезде стало последней каплей. Совершенно ясно, что ты окончательно отбилась от рук. Что же там мне вчера говорили? – Мама приложила кончики пальцев к вискам. – Ах да! «Ваша дочь совсем одичала». – Она покосилась на мою остриженную шевелюру и вздохнула. – Я приложила все старания, чтобы достойно воспитать тебя, но не слишком преуспела. Ты вступаешь в пору девичества и, поскольку тебя вполне подготовили к продолжению образования, отправишься за этим в Чарлстон. Там отличные школы, цивилизация и подходящее общество.

– Но я не хочу в Чарлстон, – запинаясь, пробормотала я. – Я хочу остаться здесь. В Мэйфилде.

Мама пропустила мои слова мимо ушей.

– Я перееду в Чарлстон, в дом своих родителей, вместе с тобой. К нам присоединится и Лезэн.

– А папа?

– Он, разумеется, останется в Мэйфилде.

– Тогда я останусь с ним, – заявила я.

– Глупости!

– Я не желаю ходить в школу в Чарлстоне! – закричала я, ощущая комок в горле. – Я собиралась учиться в Бофорте. Все было решено.

– Мы передумали.

Я сжала руки в кулаки.

– Не поеду! Я не покину Мэйфилд!

– Прошу тебя не повышать голос. У меня очень болит голова. – И мама махнула рукой, давая понять, что я могу идти.

Я задыхалась. Немыслимо! Конечно, я ожидала наказания… Но изгнание из Мэйфилда?

– Мама, а как насчет победы в скачках?

– Ты еще смеешь упоминать этот позор?

– Мы же вернули Светловодный пруд!

Темные мамины глаза вспыхнули.

– По-твоему, я стану превозносить свою дочь за победу в скачках? – Мама горько рассмеялась. – Я тебя умоляю! Твой триумф обернулся моим поражением. Да, юная леди должна уметь ездить верхом, но только для развлечения, или чтобы добраться из пункта А в пункт Б, или поучаствовать в охоте. Но не в скачках… под личиной мальчишки… в бриджах! – Она почти кричала, чеканя каждое слово.

Я выпрямила спину. Вид у меня был почти вызывающий. Я не стыдилась своей победы.

Мама взяла себя в руки и понизила голос:

– Элиза, тебе четырнадцать лет. Надо смотреть фактам в лицо: ты не обладаешь ни явными способностями, ни исключительными талантами. Все, что могло обеспечить тебе благосостояние, – это твое лицо, фигура и… – Она подняла руку, указывая на мои остриженные волосы. – Теперь же… – И мама, не закончив фразу, ибо в этом не было надобности, покачала головой. – Главное твое достояние – происхождение. Ты Элиза Пинкни Риверс. Вчера ты поставила под угрозу свою репутацию. Я больше не могу допускать подобных вещей. – Она устремила взгляд в окно на свой любимый розарий. Косые солнечные лучи путались в мелкой расстекловке оконных переплетов, с трудом добираясь до персидского ковра на полу. Когда мама вновь повернулась ко мне, на лице у нее читалась непреклонная решимость. – Я выбрала подготовительную школу для девочек. Мистер Коксволд сообщил мне, что ты чрезвычайно толкова.

Мне этот сухарь со сморщенной, будто чернослив, физиономией, который вечно третировал нас с Кави, ничего подобного никогда не говорил.

– Элиза, ты моя дочь, и я желаю для тебя самого лучшего. Знаю, ты любишь Мэйфилд. Но помни: однажды тебе придется уехать отсюда, чтобы выйти замуж и поселиться в собственном доме.

– Если замужество означает расставание с Мэйфилдом, я никогда не выйду замуж. Останусь здесь навсегда и буду помогать Хейворду. Ему даже не придется мне платить.

Мама мягко рассмеялась, но это был грустный смех.

– Ты еще слишком молода, – отметила она. – Не беспокойся, ты уезжаешь всего лишь на учебу, как и Хейворд. А лето будешь по-прежнему проводить здесь, – добавила мама, чтобы подсластить пилюлю.

Меня удивило, что она старается уговорить меня по-хорошему, но уступать я не собиралась. Скрестив на груди руки, я исподлобья смотрела на нее.

– Понимаю, ты злишься. Кажется, ты постоянно на меня сердита. – Мама пошевелилась, меняя позу. Потом кротко заметила: – Надеюсь, когда-нибудь ты осознаешь, что я поступаю так ради тебя. В Чарлстоне тебе будет доступно многое, чего нет в этой… – она обвела комнату рукой, – глуши.

– Ты поступаешь так не ради меня! – крикнула я, настолько разозлившись, что уже не боялась выкладывать правду. – Тебе самой не терпится отсюда смыться. Ну и пожалуйста! А я не поеду. Ты не сможешь меня заставить! – Я закрыла лицо ладонями и истерически разрыдалась. Усталость лишила меня последних сил.

Мама нахмурилась и, страдальчески морщась, отрезала:

– Довольно! – Но я продолжала рыдать, и тогда она приказала: – Ступай на улицу и помоги Клементине со стиркой. У меня сегодня нет на это сил. – Я не шелохнулась, и мама, прикрывая глаза рукой, бросила: – Иди же!

Я подняла заплаканное лицо и вызывающим тоном спросила:

– Где папа?

Мама опустила руку и, пренебрежительно фыркнув, ответила:

– Я знаю, на что ты надеешься, но на сей раз трюк не сработает. Все решено.

* * *

Тайное убежище – это тихая гавань страдальца. Как правило, люди отыскивают подобные места в тяжелую минуту. Я находила приют в дупле старого дуба, у Капитана или в обществе Кави в ее коттедже. Сейчас мне нужна была лучшая подруга, и я проторенной тропой помчалась к ней. Под ногами уныло шелестели мягкие сосновые иголки. Я выбрала ту дорогу, что шла речным берегом. Вокруг цвели белые и розовые кизиловые деревья, полыхали красочные багрянники. По берегу в поисках червяков бродила припозднившаяся стая голодных странствующих дроздов. С деревьев доносился посвист кардинала. К тому времени, как впереди показался белый коттедж, мой ярый гнев превратился в грызущую тоску. Кави, привстав на цыпочки, развешивала на веревке простыни. Когда я окликнула ее, она обернулась и радостно помахала мне.

Я, раскинув руки, бегом преодолела разделявшее нас короткое расстояние и, вопреки своему намерению сохранять спокойствие, едва открыв рот, разрыдалась. Кави обвила меня рукой, и мы в обнимку добрели до террасы, где устроились на деревянных стульях. Кави принесла мейсонские банки[22] с холодным чаем, который я тут же с жадностью выпила, после чего взахлеб поделилась своим горем, пока мы сидели коленка к коленке.

Кави откинулась на спинку стула, переваривая новость. Испустив шумный выдох, она в недоумении покачала головой.

– Конечно, мы знали, что после скачек твоя мама не преминет навести шороху… Но выслать тебя из Мэйфилда?

– Я не поеду, – возразила я, упрямо мотая головой. Но, даже произнося это, понимала, что мои слова – пустой звук. Разве у меня есть выбор?

– Помнишь, как ты впервые побывала у нас и спросила, можно ли тебе здесь пожить? – спросила Кави. – Нам тогда было всего по восемь лет. Порой чудится, что с тех пор прошла вечность, а то – что это было вчера. Но сейчас нам уже четырнадцать. Мы поумнели. – Она взяла меня за руки. – Элиза, если твоя мама уедет в Чарлстон, ты можешь поселиться здесь. У нас с Уилтоном. Навсегда.

Кави улыбалась, и ее слова глубоко тронули меня. Лучшего и желать было нельзя, но мы обе действительно стали достаточно взрослыми, чтобы понимать несбыточность этой мечты.

– Однажды, когда Хейворд надумает жениться и его невеста выставит меня из дома, – грустно усмехнулась я, – мы так и сделаем. Но теперь… Ты знаешь, что моя мама и даже Уилтон подобного не допустят. – Я сорвалась на стон: – О, Кави, я не сомневаюсь, что в конце концов меня заставят поехать в Чарлстон. На этом настаивают и мама, и папа. С ними обоими мне не тягаться!

Кави помрачнела.

– Элиза, ты моя лучшая подруга. Единственная подруга. Мне невыносимо расставание.

Мы с ней крепко обнялись, как будто таким образом могли физически уберечь нашу дружбу.

Отстранившись, я вгляделась в лицо, которое видела перед собой. Глаза Кави, как и мои, были полны слез. Что с ней случится, когда она останется в Мэйфилде одна? В какую школу Кави сможет ходить? Обучение так много значило для нее. Внезапно меня осенило. Правда, придуманный выход казался слишком легким… слишком простым. Утерев глаза, я почти закричала:

– А если ты поедешь со мной?

От неожиданности Кави отпрянула.

– В Чарлстон?

Я поспешила объяснить:

– Мамин дом в Чарлстоне больше, чем мэйфилдский. Места там полно. Ты вполне можешь поселиться у нас.

Кави вытаращилась на меня, как на диковинное существо, а потом заметила:

– Там я не смогу гостить в доме у белых. Чарлстон тебе не Мэйфилд.

– Знаю, – пролепетала я, – но… – Я осеклась, боясь выговорить слова, уже готовые сорваться у меня с языка. – Там есть… помещения, в которых ты сможешь разместиться.

– Комнаты для прислуги.

Пристыженная, я с трудом сглотнула. Строгие чарлстонские законы предписывали не пускать негров в рестораны, школы, парки, церкви, туалеты, транспорт и даже регламентировали, через какую дверь они могут входить в дом. Были учтены практически все стороны жизни. Но Кави не была прислугой, и я никогда не считала ее таковой. Однако мы обе знали о существовании общественных ограничений для чернокожих.

Кави выпрямилась и поджала губы.

– Боюсь, это невозможно…

– Кави, вспомни о школе. Мне известно, какое значение ты придаешь учебе. Когда мы с Лезэном уедем в Чарлстон, мистер Коксволд больше не будет у нас преподавать. И в какую школу ты тогда пойдешь?

Взволнованная, Кави нахмурилась.

– Я… не знаю. Не думала. – Она прижала пальцы к вискам. – Пожалуй, я могла бы ходить в школу Роберта Смоллса в Бофорте. Или школу Пенн в Сент-Хелене.

– Это в двадцати пяти – тридцати милях отсюда! Слишком далеко, чтобы каждый день добираться туда верхом. Или даже в экипаже.

Мы обе знали, что никакого экипажа у Кави нет. Подруга помрачнела, отпустила мои руки, поднялась и стала мерить крыльцо шагами.

Я не сдавалась:

– А в Чарлстоне ты сможешь ходить в негритянскую школу. И мы не разлучимся. Само собой, будет нелегко, но, Кави, задумайся о своей судьбе. Тебе же не хочется застрять здесь навсегда. Ты ведь мечтала стать учительницей.

Кави резко остановилась и устремила взгляд на луг.

– Не нужно обо мне беспокоиться. Это не твоя забота.

– Кави…

Она покачала головой и едва слышно прошептала:

– Уилтон останется один…

– Мой отец тоже. Мы будем возвращаться домой на каникулы и летом.

Кави снова опустилась на стул.

– Уверена, Уилтон хотел бы, чтобы ты продолжала учебу, – вкрадчиво заметила я.

– Не знаю, – пробормотала она, мотая головой.

– По крайней мере обещай, что поразмыслишь над этим.

Кави в упор посмотрела на меня и с сомнением в голосе произнесла:

– А твоя мама разрешит?

В глубине души я знала, что мама хотела поехать в Чарлстон даже больше, чем упечь меня в тамошнюю школу. Она воспользовалась мной как удобным предлогом для возвращения под родительский кров. Понимание этого давало мне некое преимущество.

– Если я поеду в Чарлстон без шума и сопротивления… полагаю, мама согласится взять тебя с нами. И папа наверняка не будет против. Ты же знаешь, что он сделает для тебя и Уилтона все что угодно.

– А как насчет Хейворда?

Я возмущенно скривилась.

– Какая разница, что он подумает! Его даже не будет в доме. Он учится и живет в Портеровской академии. – И я уже мягче добавила: – Но ты ведь знаешь, что он всегда тебя поддержит. Хейворд твой друг.

Кави обхватила голову руками.

– Это опасно. Я слышала от родных рассказы о законах Джима Кроу, которые действуют в Чарлстоне, и боюсь того, что может случиться со мной в большом городе. Элиза, там мы с тобой уже не сможем дружить как прежде. Разве лишь тайно. Это большой риск для меня. И даже если я поеду… будет нелегко. Возможно, наша дружба… пострадает. – Она помолчала, затем устремила на меня свои чудесные глаза. – Но ты права. Я хочу большего, чем то, что доступно мне здесь, в Мэйфилде. Ты действительно думаешь, что у меня получится?

– Да, я действительно так думаю. Правда, будет трудно, трудно нам обеим. Но мы справимся.

Кави задумчиво облизала губы, затем откинулась на спинку стула.

– Если Уилтон согласится… и твоя мама позволит… – Ее лицо осветилось мечтательной улыбкой, и она кивнула: – Я поеду с тобой в Чарлстон!