«Каролинский золотистый» (Oryza glaberrima) – сорт риса, культивировавшийся в обеих Каролинах, прежде всего в Южной. Ценился за высокое качество и неповторимый вкус. Каролинский золотистый рис был завезен в Америку в колониальную эпоху из Западной Африки и успешно выращивался на болотистых территориях. Он сыграл заметную роль в экономике и истории края.

1912

Погода в низменной приморской местности переменчива. С запада приходят грозы, и к морю несутся, набирая скорость, армады свинцовых туч. Навстречу им порой накатывают штормы с моря, неся с собой сильнейшие шквалы и ливни.

Стойкость – замечательная штука. Для нее необходимы сила, гибкость и, как я позднее узнала, вера. Стойкость – это способность человека, сбитого с ног судьбой, утратившего почву под ногами и лишившегося состояния, подняться и начать все заново.

Именно это и произошло с Ролинсом Риверсом. Побережье еще восстанавливалось после урагана 1893 года, когда в 1910-м и 1911-м случились две страшные бури. Порывы свирепого ветра и черные волны обрушились на реку Комби с такой силой, что соленая вода начисто смыла папины рисовые поля, а также все прибрежные рисоводческие плантации. Даже из Чарлстона до нас доходили известия о лодках, принесенных на городские улицы. Потеря урожая перед самой жатвой причиняет жестокие страдания. В том году я впервые увидела папины слезы. Мама сказала, что это погребальный плач по южнокаролинскому рисоводству.

В следующем сезоне, когда остальные фермеры перестали сажать рис или даже продали угодья, мой отец снова посадил «каролинский золотистый». Папа объявил, что это его долг. Мама назвала его безумцем. В те дни они часто ссорились. Мама считала, что мы должны покинуть Мэйфилд и переехать в Чарлстон: ее родители предложили папе работать в городе. Но идея вызывала лишь новые споры, поскольку отец считал, что родственники жены его позорят. Он верил в Мэйфилд, ощущал важность сохранения семейного наследия и отчаянно искал другие способы добыть деньги.

Папа умел убеждать, и мама снова осталась на его стороне. Она была бережлива и собственноручно шила одежду для всей семьи, сама вела хозяйство и хлопотала по дому, однако при этом отказывалась понижать уровень жизни, особенно в том, что касалось детей. Благо на выручку пришли ее родители. Биссетты оказали своей единственной дочери и ее мужу финансовую помощь, что опять позволило Мэйфилду удержаться на плаву.

Летом 1912 года обитателей плантации взбудоражила новость о том, что Ролинс Риверс купил себе новую лошадь. И не просто лошадь: дорогущего жеребца каролинской болотной породы с прекрасной родословной, на которого отец положил глаз еще в его бытность жеребенком. Папа объявил, что с этим жеребцом связаны все его надежды на будущее.

Он не мог выбрать другую породу, кроме марш-тэки. По его словам, Юг нуждался в выносливых лошадях, которые отлично чувствуют себя на наших топких болотистых почвах. Марш-тэки на протяжении многих поколений использовались во время пахоты, посевной и сенокоса, запрягались в фургоны и телеги с удобрениями, некоторых привлекали только для перевозки грузов. Каждая из лошадей выполняла свою задачу и справлялась с ней на ура. По совести говоря, без каролинских болотных на отцовской плантации было не обойтись. Машины на прибрежных низинных рисовых полях применяться не могли: в илистой вязкой почве техника попросту застревала. Эта работа была под силу лишь каролинским болотным лошадям.

В день, когда ожидалась доставка купленного жеребца, мы пребывали в таком волнении, что не могли думать ни о чем другом. Кави, Трипп и я собрались на речном причале, ожидая появления баржи. Папа и Уилтон уехали на рассвете, чтобы доставить великолепное животное в Мэйфилд речным путем, и скоро должны были вернуться. Мои друзья с азартом закинули тростниковую удочку и вскоре уже плясали от радости, потому что поймали отличную камбалу. Пока они вдвоем рыбачили, я прохлаждалась на причале, болтая ногами в воде, и мечтала о том, как буду скакать на новом жеребце по полям с развевающимися за спиной волосами.

Я сидела на краю причала, прислонившись к опоре, когда почувствовала чьи-то тяжелые шаги, под которыми задрожал деревянный настил. Я лениво оглянулась через плечо и увидела Хейворда, направлявшегося в мою сторону. Сердце мое запело от радости: брат снова дома! Я страшно скучала по нему, когда он уехал в старшую школу в Чарлстоне. К пятнадцати годам фигура и голос Хейворда стремительно изменилась. Юноша сильно раздался в плечах, книзу же торс резко сужался, и ему приходилось подпоясывать брюки ремнем, чтобы не сваливались. Как ни закармливала его Клементина, он по-прежнему оставался стройным. На нем были комбинезон и белая рубашка с закатанными рукавами, между зубов торчала длинная травинка.

С собой Хейворд привел одного из своих новых приятелей. Брат находил друзей повсюду, как пчела пыльцу. Этого юношу я еще не встречала. Он был примерно такого же роста и сложения, как Хейворд, имел такие же светлые волосы и загорелую кожу. В сущности, этот незнакомец больше походил на Хейвордова брата, чем наш Лезэн. Он шагал уверенной походкой парня, знающего, что перед ним распахнуты все двери мира, и полы его расстегнутой хлопчатобумажной рубашки хлопали на ветру.

Я спешно поднялась на ноги. Присмотревшись, я заметила, что черты лица у незнакомца тоньше, чем грубоватая наружность Хейворда. Его даже можно было назвать красивым. Мой брат что-то сказал, юноша рассмеялся, и улыбка словно осветила все его лицо. Сердце у меня затрепетало.

– Рад видеть! – крикнул мне Хейворд, помахав рукой.

– Взаимно.

Ребята приблизились ко мне, и я, хотя сама не удостоила незнакомца взглядом, ощутила на себе его оценивающее внимание. Тогда я раздраженно повернулась к нему, чтобы облить уничтожающим презрением, но… встретилась с глазами поразительной, обжигающей голубизны. Обмерев, я молча уставилась в эти необыкновенные глаза, казавшиеся на загорелом лице еще более яркими. Будто угадав мое смущение, парень отвел взгляд и устремил его в небеса.

Хейворд вытащил изо рта травинку.

– Лиззи, познакомься с моим другом Хью.

С пылающими щеками я выдавила из себя слова приветствия. Хью снова уставился на меня, на сей раз с веселым азартом, как кот, играющий с пойманной добычей.

– Здравствуй, – проговорил он с протяжным южным акцентом.

– Хью – наш сосед. Он из семьи Родс с плантации Берег Магнолий, там, южнее. Прошлой зимой его родители купили землю у Макдоналдсов.

Я вспомнила, как однажды за ужином мама рассказывала о Родсах. Она ездила к ним с пирогом, чтобы познакомиться, и назвала миссис Родс очень милой. Мама пояснила, что новая соседка происходит из бофортовских Барнуэллов, следовательно, она своя, местная. А мистер Джеральд Родс родом из Чарлстона. Мама подалась вперед, подчеркивая тем самым важность сведений, которые собиралась сообщить. «Мистер Родс в родстве с Принглами. Это означает, – добавила она в качестве вишенки на торте, – что он принадлежит к самым привилегированным кругам». Далее мама поведала, что у Родсов трое красавцев-сыновей. Хейворд и Хью ровесники, и ее очень радует, что мальчики подружились. Она выразительно посмотрела на меня и объявила, что второй сын Родсов мой сверстник, так что выбор за мной. При воспоминании об этом щеки у меня запылали еще сильнее.

– Папы пока не видно? – спросил Хейворд.

Я помотала головой и отвернулась к реке, притворившись, будто пристально высматриваю баржу. Присутствие Хью в этот особый день бесконечно раздражало меня.

– Мама пока не спускалась, – многозначительно сообщила я. Наша родительница сочла необходимым демонстративно запереться у себя. Из ее реплик мы заключили, что стоимость жеребца ставит под удар весь Мэйфилд.

– Надо думать, она до сих пор не примирилась с идеей покупки новой лошади, – заметил Хейворд. – Но папа знает, что делает.

Мне оставалось лишь кивнуть в ответ, ибо я разделяла мнение брата. Если папа и Уилтон верят в этого жеребца – а уж они-то знают о лошадях больше всех на свете, – то какие еще доказательства нужны?

Кави и Трипп, покончив с рыбной ловлей, присоединились к нам, и Хейворд представил их новому приятелю.

– Что поймали? – приветливо поинтересовался Хью у Триппа, указывая на плетеную корзину для рыбы.

За лето мой приятель успел загореть, отчего веснушки на его лице проступили еще отчетливее. Он охотно открыл корзину и с гордостью вытащил большую камбалу.

– Разве не прелесть? У меня при виде этой рыбины слюнки текут.

– На что ловил?

– Да на обычную евдошку[14]. – Трипп вернул камбалу в корзину и вытащил оттуда форель. – Действительно добыча так добыча. Пришлось попотеть, чтобы не упустить эту красотку, – признался он, убирая рыбину в корзину, выстланную мокрой травой.

– Может, как-нибудь порыбачим вместе? – предложил Хью.

Трипп обеспокоенно покосился на нас с Кави. Я поняла, что он вспомнил о договоре, который мы заключили между собой, поклявшись не приглашать никого в наш священный триумвират.

– Так уж и быть, можешь к нам присоединиться, – небрежно сказала я Хью. – При условии, что принесешь свою наживку.

Юноша снова поймал меня в сети своего взгляда.

– Ты тоже ловишь рыбу?

Я почувствовала знакомую ярость, которая обуревала меня всякий раз, когда кто-то сомневался в моих умениях лишь потому, что я девчонка.

– Подозреваю, что намного лучше тебя.

С губ Хью сорвался короткий смешок.

– Не спорь с ней, – предупредил Хейворд. – Элиза начнет упорствовать, и никому не будет покоя, пока она не возьмет верх.

– Элиза – лучшая рыбачка среди нас, – заявил Трипп в мою защиту. – Ей удается все, за что она ни возьмется.

Страстное заступничество паренька зажгло в голубых глазах Хью веселые огоньки.

– Ты ее ухажер или как?

Трипп захлопнул крышку рыбачьей корзины и, самодовольно улыбаясь, ответил:

– Или как. – Потом в упор посмотрел на Хью. – Мы собираемся пожениться.

Я закрыла глаза и тихо застонала. Новый знакомый вскинул брови.

– Неужели? – тягуче проговорил он, прикрыв рукой усмешку. – Надеюсь, меня на свадьбу пригласите?

Хейворд рассмеялся.

– Трипп всем так говорит. Не обращай на него внимания.

В этот момент Кави ойкнула и указала на реку:

– Смотрите, вон они!

Наше внимание переключилось на самоходную баржу, поднимавшуюся вверх по течению. Громко тарахтел двигатель, из тонкой трубы валил пар. Папа, широко улыбаясь, стоял на носу со шляпой в руке и энергично махал нам другой рукой. Мне захотелось навсегда запечатлеть в сердце облик, в котором он предстал перед нами в то мгновение. Именно так, думала я, мог выглядеть какой-нибудь первобытный человек, вернувший своему племени огонь. Отцовская улыбка искрилась надеждой, счастьем и невероятным вдохновением. Он держался как герой.

Крытая баржа знавала лучшие времена. Краска на трюме облупилась. Внутри находились десятки деревянных бочек и ящиков, предназначенных для доставки. На носу баржи везли не одну, а целых трех лошадей. Жеребец нервно пританцовывал, а кобылы озирались по сторонам. Судно медленно привалило к пристани и бросило якорь. Нас, ребят, прогнали с причала, чтобы освободить место для конюхов, которые должны были выводить животных.

Опустили трап, громко лязгнувший о причал, и папа сошел с баржи. Он нетерпеливо дожидался, когда конюхи справятся с беспокойным жеребцом.

Внезапно из-за борта показалась большая конская голова с прижатыми ушами и широко распахнутыми дикими глазами. Мое сердце вмиг исполнилось сочувствия к могучему животному. Жеребец задрожал, засверкал глазами, потом надменно затряс головой. Когда конюх дернул поводья, лошадь едва не стала на дыбы, а затем забила передними копытами по палубе. «Не торопи его», – подумалось мне. Это был опасный момент как для коня, так и для человека.

– Выводите медленно! – крикнул папа конюхам. – Мы при погрузке с ним намучились, до сих пор в себя не придет.

– Ни одна лошадь не любит палубу и воду, – отозвался один из конюхов. – Уж мы свою работу знаем. Предоставьте ее нам. Жеребчик либо спустится по трапу, либо прыгнет в реку. Надеюсь, что не прыгнет, но решать ему.

Папа поджал губы и упер кулаки в бока, однако остался стоять в конце трапа, готовый в случае надобности сразу прийти на помощь. Мы, ребята, затаив дыхание, наблюдали за тем, как жеребец медленно двинулся по трапу, осторожно и высоко перебирая ногами.

Я приоткрыла рот, задыхаясь от волнения; казалось, будто сердце так и распирает грудную клетку. Жеребец – темно-гнедой, без единого белого пятнышка, за исключением звездочки во лбу, – был крупным животным с сильными, перекатывающимися при движении мускулами. Ступив на твердую землю, он замер и встал как вкопанный, озираясь по сторонам. На потной шкуре искрились солнечные блики, и, несмотря на кажущуюся самоуверенность, в его глазах я уловила страх.

Пока мы наблюдали, как конь гарцует и бьет копытами, к нам подошел отец.

– Познакомьтесь с Капитано, – объявил он, любуясь статями новоприобретенного коня.

– Он крупнее большинства лошадей, – заметил Хейворд.

– Четырнадцать и три десятых хэнда[15] в холке, – похвастался папа.

Хью присвистнул.

– Неплохой рост для каролинской болотной.

Папа вытер лоб и покачал головой.

– Туго бедняге сегодня пришлось. Нам он тоже задал жару.

Отец сделал глубокий вдох и потер подбородок – это были признаки того, что сейчас мы услышим любопытную историю. Я навострила уши.

– Вот как все было, – зазвучал его тягучий южный говор. – Признаться, мне неизвестны лошади, которые с охотой запрыгивали бы на баржу. Я ожидал некоторых затруднений, особенно с жеребцом. Само собой, Капитано заартачился в ту самую минуту, как его копыта коснулись трапа. И ни туда ни сюда, понимаете ли. Мы тянем поводья вперед – он упирается. А когда на пути ему попался конец каната, судари мои, вот тут-то Капитано и встал на дыбы. Попятился к началу трапа, и только там его удалось немного усмирить. Затем мы попытались обмотать ему веревкой бабки, чтобы втащить на баржу. Но малый не дурак, ему удалось выпростаться. Стоит, фыркает, перебирает копытами и вызывающе таращится на нас, словно упрямый демон. – Папа развел руками. – Но тут я приметил, что жеребчик мой то и дело поглядывает на кобылок. И у меня родился план. Я велел конюху прогуляться с ним, пока мы будем заводить на баржу кобыл. Милашки погрузились безо всяких затруднений. Капитано понаблюдал за ними и, верно, решил так: если у кобылок получилось, то и у него получится. Ему не хотелось спасовать. Конюх неспешными зигзагами снова повел жеребчика к трапу. Дыхание у Капитано участилось, и мы приготовились к сражению. Но тут одна из кобыл окликнула его, будто сладкозвучная сирена. Жеребчик поднял голову и ступил на трап. Потом остановился. Я замер. И вдруг он совершил один большой скачок, и в мгновение ока его передние копыта оказались на борту. – Папа рассмеялся и хлопнул в ладоши. – Грохот, который он сам же и издал, несколько напугал его, но Капитано был уже на барже! Мы подняли трап и с облегчением выдохнули.

– Неудивительно, что он теперь сам не свой, – заметил Хейворд. – Бедолага.

– Да, он еще молод, и путешествия ему в новинку. – Тут папа предостерегающе поднял палец. – Однако не подходите к нему слишком близко и попомните мои слова: этот конёк начнет лягаться, как только увидит вас.

– Когда я смогу на нем прокатиться? – осведомился Хейворд.

Я в изумлении уставилась на брата, будто у него вырос второй нос.

– Ты разве не слышал, что сейчас сказал отец?

– Нет такой лошади, которую я не смогу укротить, – хвастливо заявил мой брат.

– Возможно, сегодня ты с ней повстречался, – парировал Хью.

– С катаниями придется обождать, – отрезал отец и осадил Хейворда выразительным взглядом. – Не приближайся к Капитано.

Мое же внимание теперь привлекали две ладные кобылки, спускавшиеся по трапу. Одна была гладенькая каурая, другая – мышастая красавица; обе – с толстой, будто нарисованной темной полосой, шедшей по хребту до кончика хвоста.

– Прошу простить, мне надо позаботиться о дамах, – сказал отец.

– Они тоже наши? – удивилась я.

– Конечно, – подмигнув, ответил папа.

Кави, наклонившись ко мне, заметила:

– Твой папа точно ребенок в кондитерской. Не удержался и купил еще двух лошадок.

Папа, услышав это, протянул руку и погладил Кави по макушке.

– Истинная правда. Эти кобылки, – он махнул в их сторону, – выносят и родят будущее Мэйфилда.

Я же думала лишь о том, что скажет мама.

* * *

Новая папина «инвестиция» вызвала у матери истерический припадок. Только спустя несколько дней (и ночей с обильными возлияниями бренди) отец убедил супругу хотя бы краешком глаза заглянуть в конюшню и посмотреть на жеребца.

Когда мама приблизилась к стойлу, мы с Хейвордом и Лезэном тоже были в конюшне, притулившись в укромном уголке. Мамина длинная юбка громко шуршала, а папа шел рядом и проникновенно расписывал достоинства Капитано – родословную, силу, размеры, – похваляясь, что конь непременно завоюет все призы и прославит породу марш-тэки в целом мире. Вскоре, пророчил отец, по всему побережью будут сновать повозки и плуги, запряженные каролинскими болотными.

– Погоди немного, – говорил он жене, – Капитано нас еще озолотит.

Мама остановилась перед стойлом и воззрилась на жеребца повелительным хозяйским взглядом. В воцарившейся тишине Капитано подошел ближе, и они уставились друг на друга сквозь железные прутья разделявшей их решетки. Я сжала руку Хейворда и быстро произнесла молитву. Капитано надменно вскинул голову, фыркнул, отвернулся и направился в дальний конец стойла, где во всей красе продемонстрировал хозяйке Мэйфилда свои бабки и громко пукнул. Хейворд загоготал, а я испуганно зажала рот рукой. Мама повернулась к отцу и прищурившись посмотрела на него.

– Похоже, ты поставил не на ту лошадь. Опять. – И, не удостоив жеребца даже последним взглядом, вышла.

К концу первой недели папина улыбка погасла, и ей на смену явились насупленные брови. На второй неделе жеребец начал приводить папу с Уилтоном в отчаяние. Как-то они стояли перед стойлом и совещались. Мы с Триппом, закончив кормить и поить лошадей, тоже подошли к этому стойлу, расположенному в дальней части конюшни, подальше от кобыл, и встали рядом с Хейвордом и Хью. Хью повернулся и кивнул мне в знак приветствия, после чего снова переключил внимание на Капитано. Жеребец настороженно поглядывал на папу и Уилтона, задирая нос и демонстрируя глазные белки.

– Что происходит? – спросила я у Хейворда. Мне было больно смотреть на перепуганное животное.

Брат же так и сиял от удовольствия, словно на выставке картин.

– Противоборство. – Он прыснул со смеху. – Лично я ставлю на жеребца.

За минувшие две недели кобылы вполне обвыклись и теперь громко, на всю конюшню, чавкали овсом. Бедняге же Капитано ничто было не по вкусу. Он свирепо сверкал глазами, пинал стены стойла, рыл копытами землю и угрожающе фыркал всякий раз, когда являлись Уилтон или папа, чтобы задать ему корму и воды.

– Ничего не выходит, – проворчал отец, обращаясь к Уилтону. – Этот конь должен есть!

– Он ест. Понемногу, – тихо ответил управляющий. – Самую малость.

Папа с досадой скрестил на груди руки.

– Что же мне все-таки продали? – пробормотал он. – Чертово семя? Похоже, его никогда не удастся укротить. Он агрессивен, постоянно лягается. Не подпускает нас к себе, а о том, чтобы оседлать его, и речи нет. В жизни не видел такую злобную зверюгу. Боже правый, мне тревожно. Я столько поставил на этого жеребца!

Уилтон поскреб подбородок.

– Когда вы его купили, он уже ходил под седлом. Рядом были его мать, другие знакомые лошади. Жеребчик с характером, не то что какой-нибудь мерин или кобыла. Вы и положили глаз на Капитано из-за его лихости.

– Я не предполагал, что он безумен.

– Вовсе он не безумен. Просто ему нужно время, чтобы найти человека или животное, которому он сможет доверять. – Управляющий покачался на каблуках и добавил: – Знаете, а не одолжить ли мне у Клементины одну из ее кошек?

– Что?

– Я знаю, что лошадей успокаивает присутствие кошек. Или, к примеру, коз. А может, стоило бы перевести к нему поближе одну из кобылок, с которыми он приехал. Они ведь когда-то паслись на одном пастбище. Капитано знает этих девочек, от них пахнет домом. Им еще предстоит найти свое место в здешнем мирке, но самому Капитано уже известно, что король тут он.

Папа покосился на своего помощника.

– Будь осторожен. Я не могу потерять коня. – В этот момент Капитано, как нарочно, пнул стенку стойла. Папа поморщился. – И не подпускай к нему ребят.

– Это будет нелегко. – Уилтон оглянулся через плечо на нас, прислонившихся к стойлам или сидевших на тюках сена. Поймав взгляд управляющего, мой старший брат встал и выступил вперед. Уилтон едва заметно покачал головой. Лицо у Хейворда вытянулось, и он снова ретировался.

– Хейворд так и рвется в бой. А Элиза… – Уилтон усмехнулся. – Эта бывает здесь почти каждый день на закате. Пробирается внутрь, точно кошка в амбар, когда думает, что в конюшне никого нет.

Папа нахмурился.

– И что она тут делает?

– Поет.

– Что-о? – Папа умолк и напряг слух, точно не разобрал ответ. – Поет, говоришь? Что за… Мне не нравится, когда моя дочь остается здесь одна с этим жеребчиком.

– В стойло она не заходит. Я исподтишка слежу за ней и не допустил бы промашки. Девочка просто стоит рядом с загородкой и поет жеребчику песни. И очень хорошо поет. По правде сказать, я видел Капитано спокойным лишь в те минуты, когда рядом Элиза.

Папа задумчиво сощурил глаза, а затем обернулся в мою сторону. Почувствовав на себе его взгляд, я выпрямилась. И заметила, что в его изучающих глазах мелькнуло странное выражение: нечто вроде удивления и, смею предположить, уважения.

– Лиззи, подойди-ка сюда на минутку.

Глаза у меня округлились; я поднялась с тюка сена, сознавая, что все ребята неотрывно наблюдают за мной и белки у них сверкают совсем как у Капитано. Я ступала медленно и спокойно, стараясь не напугать жеребца. А когда приблизилась к стойлу, конь фыркнул и замотал головой. Я подняла голову и посмотрела в его большие глаза, после чего перевела взгляд на отца.

– Да, сэр?

– Слыхал, ты забираешься сюда по ночам?

С упавшим сердцем я приготовилась встретить наказание.

– Да, сэр.

– И поёшь для Капитано?

Я сглотнула.

– Да, сэр.

– Что ты поёшь?

Растерявшись, я в замешательстве почесала затылок.

– Ну, сэр, точно не помню. Любые мелодии, которые приходят на ум. Но… – Я запнулась, не желая показаться глупышкой.

– Что?

Я потерла нос и пробормотала:

– Похоже, ему нравятся «Кэмптаунские скачки»[16].

С папиных губ сорвалась короткая усмешка.

– Вот как? – Он повернулся к Уилтону. Тот широко улыбался. Папа покачал головой и велел: – Тогда запевай. Дай-ка и мне послушать.

– Сейчас? – Я оглянулась и увидела, что Хью внимательно наблюдает за мной. В его глазах искрилось любопытство. Хейворд тоже смотрел на меня, но с ошеломленным выражением лица.

Я вздохнула, кивнула и обратилась лицом к Капитано. Конь взирал на меня пытливыми влажными глазами. Я не заметила никаких признаков того, что он собирается вставать на дыбы, кусаться или лягаться. Осмелев, я подошла к стойлу и, взявшись за железные прутья загородки, наклонилась к жеребцу. Он тоже сделал шаг ко мне. Я ощутила на лице его теплое дыхание.

– Осторожнее, – тихо проговорил отец.

Я ни капельки не боялась Капитано. Когда конь смотрел мне в глаза, я отчетливо видела, что дурных намерений у него нет. Он просто был напуган и одинок, вот и все. В нашей конюшне Капитано оказался единственным жеребцом среди меринов и кобыл. Отец держал его отдельно от остальных и обращался с ним иначе. К тому же возлагал на новичка огромные надежды. Ночами, навещая Капитано, я вставала перед ним в тусклом свете и тихим, успокаивающим голосом говорила ему, что чувствую то же самое. Я была единственной девочкой в семье, и родители тоже возлагали на меня определенные надежды. Я не совсем понимала, чего они хотят, и порой мне становилось страшно. Никто не спрашивал девочек, хотим ли мы взвалить на себя бремя женской судьбы, но мы знали, что обязаны тащить его. Я обещала Капитано, что буду его другом и ему ничего не придется мне доказывать.

– Как ты, Капитан? – ласково спросила я. Я понимала, почему жеребцу дали испанскую кличку: каролинская болотная порода происходила от лошадей, завезенных на побережье Южной Каролины испанскими первопроходцами и поселенцами еще в шестнадцатом веке. Но я не говорила по-испански, поэтому иностранная кличка резала мне слух. Я решила, что и коню тоже не по себе. Когда я назвала его Капитаном, он кротко заржал.

Я прокашлялась и тихим голосом запела:

Когда я закончила, Капитан снова заржал и закачал головой. Мышцы его расслабились. Он отошел в дальний конец стойла и помочился мощной струей.

Папа издал радостный возглас и хлопнул Уилтона по плечу.

– Будь я проклят! Похоже, Капитано нашел того, кому может доверять.

Управляющий потер затылок и медленно кивнул, соглашаясь.

– Должен заявить, впервые кто-то посягнул на мой загон. Но если малютка сумеет приручить конька, я возражать не стану.

Я радостно улыбнулась папе и Уилтону, гордясь тем, что меня признали необходимой в конюшне. Краешком глаза я заметила, как Хейворд скрестил руки на груди и насупился, и моя улыбка стала еще шире.

Отец поднял указательный палец.

– И все-таки, – строго произнес он, – я не желаю, чтобы ты заходила в стойло одна, слышишь? Только после того, как я дам добро. Капитано пока еще не вызывает у меня доверия. Впрочем, ты можешь помогать нам с Уилтоном, когда мы задаем ему корм. А там посмотрим.

– Но я смогу по-прежнему приходить и петь для него?

Папа протянул руку и взъерошил мне волосы на макушке.

– Буду очень признателен тебе за помощь.