Щиточешуйник, или папоротник воскресающий (Pleopeltis polypodioides), – эпифитный вид папоротников, произрастающий на юго-востоке США. Своим названием обязан удивительной способности «воскресать» после периодов сильной засухи: засохшие бурые листья щиточешуйника за считаные часы вновь становятся сочными и зелеными. Растет, как правило, на стволах и ветвях крупных широколиственных деревьев, таких как дубы.

1909

Так, с недоразумения, началось первое лето Триппа в Мэйфилде. Привольная летняя пора сулила нам сплошные радости и удовольствия… как только папа закончит с июньской посевной.

Дождь ли, солнце ли, но земля должна быть засеяна. Папа вставал еще затемно и отправлялся на плантации руководить людьми и животными. Он трудился бок о бок со своими работниками, пока могучие волы медленно брели по топким полям: здешние болотистые низменные почвы не выдерживали тяжести новой сельскохозяйственной техники, позволявшей наращивать производство риса в других штатах. Мама качала головой и говорила: «Этот человек ничем не лучше рабочей скотины». Она причитала, что рисоводство в низинных местностях умирает и нам пора сдаться и переехать в город.

Но мы-то знали, что папа никогда не покинет Мэйфилд. Он говорил, что здешние ручьи и реки напитаны кровью его родных. В иные дни отец возвращался домой бодрым упругим шагом, вознося хвалы Господу за эту щедрую землю. Порой же, например после того, как в полнолуние прилив затоплял поля, тащился, как согбенный годами старик, вопрошая Небеса, за что несчастья столь упорно преследуют его.

Случались и поистине волшебные мгновения. Вся семья собиралась на поле, чтобы присутствовать при поднятии шлюзового затвора. Мы с благоговейным трепетом наблюдали, как вода медленно разливается по полям в количестве, необходимом для того, чтобы покрыть семена. Если бы не вода, рисовые птицы[12] съедали бы бо́льшую часть семян, нанося плантациям невосполнимый урон. Папа наблюдал за подъемом затвора с горящими глазами и удовлетворенно замечал: «Так делали исстари».

После посевной домочадцы могли вздохнуть с облегчением. Тихими вечерами отец с матерью отправлялись на долгие неспешные прогулки. И когда садящееся солнце уже погружалось в огненно-красную мглу, до нас доносился смех родителей. Клементина начинала готовить лимонад и чай со льдом – всегда в больших количествах, призванных утолить нашу постоянную жажду.

Мама больше не бранила нас за перепачканную в полях одежду и грязные ногти, во всяком случае сердилась меньше. По ее собственному признанию, она была рада, что мы уже подросли и можем сами о себе позаботиться. Мама распахивала окна и двери и отпускала нас поиграть в поле и искупаться в реке, а сама, устроившись в теньке, шила или читала стихи.

С наступлением теплых дней земля тоже стала к нам добрее. Солнце припекало все сильнее, и под его жаркими лучами топкая вязкая почва, по которой прежде было так утомительно ходить, просохла и покрылась зеленой муравкой и цветами. Ручьи кишели лещами и форелью, и мы, дети, предупрежденные насчет ядовитых тварей – старых медноголовых гадюк, гремучих и коралловых змей, – со снастями в руках отправлялись на рыбалку. Чтобы вернуться с отличным уловом, хватало одной-единственной удочки с извивающимся на конце лески червем.

Триппу и Кави понадобилось некоторое время, чтобы сдружиться. Я ожидала, что они сразу же поладят, но вначале не все шло гладко.

Назавтра после приезда Триппа я улизнула из дому, чтобы поиграть с Кави. Полуденное солнце палило лужайки и пыльные дорожки. Мы с подругой нашли тень под большим дубом. Я со скрещенными ногами сидела на лоскутном одеяле, рядом устроилась Кави, и мы, хихикая, плели венки из клевера. Это занятие было прервано появлением Триппа. Он шагал по траве в нарядном городском костюмчике, резко контрастирующем с нашими поношенными хлопчатобумажными платьицами и муслиновыми фартуками. Заметив нас, мальчик озадаченно сощурился и кашлянул, чтобы возвестить о своем присутствии.

Я подняла голову и, просияв, воскликнула:

– Трипп! Познакомься, это моя подруга Кави. Кави, это Трипп. – И с гордостью продемонстрировала приятелю венок из клевера. – Ты явился как раз вовремя. Мы с Кави плетем венки.

Подруга тоже подняла голову; в ее темных глазах, встретившихся с глазами Триппа, сквозило любопытство с примесью настороженности.

Мальчик неловко потоптался на месте и огляделся по сторонам, словно ожидая, что кто-нибудь сделает нам замечание.

– Но… разве ты не должна играть с… другими детьми? – осторожно спросил он у меня, с трудом подбирая слова.

– Я играю только с Кави.

Трипп явно был поражен.

– Да ведь она чернокожая! С негритятами водиться не принято. Во всяком случае, у нас в Чарлстоне, – пробормотал он, переводя взгляд с Кави на меня.

– Но мы-то сейчас в Мэйфилде. А Кави – моя лучшая подруга, – возразила я, в упор глядя на сконфуженного бедолагу.

– А! Тогда ладно. Раз твои мама и папа считают, что все в порядке… – Он продолжал робко топтаться на месте, соединив перед собой руки, точно хотел остаться, но не был уверен, стоит ли.

Я потянулась к Триппу, положила ладонь ему на плечо и улыбнулась.

– Кави лучше всех выдумывает разные истории. И знает названия почти всех живых существ, деревьев и растений в Мэйфилде. Ты бы знал, какие приключения мы переживали!

Трипп выдавил из себя ответную улыбку и еще раз покосился на Кави, настороженно взиравшую на него.

– Ладно, – повторил он, на сей раз с бо́льшим энтузиазмом, и сел между мной и Кави. Глаза у него улыбались.

Мы до самого вечера играли втроем в тени дуба, и в конце концов обоим моим друзьям, кажется, удалось расслабиться.

Всю неделю мы провели вместе и вскоре стали неразлучны. Когда не рыбачили и не играли в придуманные нами игры, то собирали в железные ведерки крупные сладкие ягоды, а под конец лета – большие гроздья мускатного винограда скупернонг, еще на лозах приобретавшие бронзовый оттенок. Мама любила повторять, что созревание скупернонга – первый признак наступающей осени. Хейворд был чемпионом по поиску черепашьих яиц, а вот мягкосердечный Трипп плакал, если кто-нибудь приносил на кухню черепаху. Клементина ценила наше хозяйственное рвение и готовила из собранных нами даров природы джемы, пироги и деликатесные супы. Занимаясь стряпней, она частенько качала головой и вслух рассуждала о том, что, имея столько уток и индюков, столько оленей в лесах, столько рыбы и крабов в море и реках, столько ягод на лугах, наша семья вполне могла бы жить по-королевски, не тратя при этом ни гроша.

Летом приносили приплод и домашние животные: овцы ягнились, коровы телились, в коровниках порой можно было обнаружить котят. Мне нравились овечки – ужасно милые, хоть и туповатые. Бывало, овца отказывалась от новорожденного детеныша, что доводило сострадательного Триппа до слез. Но папа показал ему, что надо сделать: взять в одну руку отвергнутого ягненка, а в другую – ягненка от другой матери, бережно прижать их друг к другу и потереть шкурками, чтобы запах второго перешел на первого. В большинстве случаев «хорошая» мать, понюхав осиротевшего барашка, решала, что это один из ее ягнят, и вскармливала его вместе с остальными. Когда овца принимала сироту, в глазах мальчика светилась такая радость, что ему позволили ходить за ягнятами. Отец сказал Триппу, что у него талант к работе с животными, и тот несколько недель был необычайно счастлив.

Для меня самым ярким событием того лета стало возвращение к дуплу большого дуба. Трипп умолял показать ему гигантское дерево, о котором он столько слышал. Я не была уверена, что смогу снова его отыскать, однако Кави провела нас от своего коттеджа через лес прямиком к «моему» дубу.

Дерево не сильно изменилось с виду. Его далеко распростертые длинные ветви низко нависали над поляной, некоторые даже касались земли. Исполин был так величествен, что сразу становилось ясно, какой он древний. Я медленно приблизилась к дуплу, проложив в мягкой траве узкую тропку.

Трипп хлопнул себя по лбу и пробормотал:

– Это самое огромное дерево, которое я видел в жизни.

Он был прав. Даже втроем, взявшись за руки, мы не смогли бы охватить ствол.

– Говорила же тебе, – удовлетворенно заметила я.

– Как по-твоему, дерево могло вымахать этаким великаном с огромной дырой в стволе?

– Дыра не означает, что дуб больной, – объяснила Кави. – Уилтон говорит, что в таком большом дереве много соков наподобие нашей крови. Когда древесина изнутри подгнивает, гниль питает растущий ствол.

Я с благоговением протянула руку и прикоснулась к коре. Листья папоротника, росшего на стволе, стали теперь ломкими и сухими.

– А щиточешуйник весь скукожился, точно обгорел, – продолжала Кави. – Когда я видела его в прошлый раз, он был зеленым. – Девочка медленно провела рукой по стволу и захихикала, потому что листья защекотали ей ладонь. – Он еще называется воскресающим папоротником. Его листья, засыхая, кажутся мертвыми. Только они вовсе не мертвые. Когда пойдет дождь, папоротник оживет и снова зазеленеет. Вот откуда он получил свое название. От Воскресения Господня.

Я посмотрела на плотный папоротниковый покров на стволе и ветвях дерева.

– Папоротник не причиняет дубу вреда, верно?

Кави помотала головой:

– Нет. Только укутывает его, словно королевская мантия.

Я улыбнулась, восхищенная этим сравнением. В памяти возникла прошлогодняя ночь, когда я наткнулась на дупло. Лил дождь, гремел гром. Тогда воскресающий папоротник у меня на глазах действительно стал ярко-зеленым. Я подошла к дуплу, нагнулась и заглянула в темную полость. Мне помнилось, что дупло очень просторное: там достаточно места для меня, а то и еще для двоих-троих ребятишек. Трипп предостерегающе схватил меня за руку.

– Берегись, Элиза! Там могут быть дикие животные.

– И змеи, – выпучила глаза Кави.

– Я не видела никаких животных и змей, – спокойно возразила я, сунула руки в темноту дупла, громко хлопнула в ладоши и крикнула:

– Кыш! Кыш!

Трипп и Кави у меня за спиной тоже заулюлюкали и завопили во всю глотку. Наконец мы умолкли и прислушались, готовые в любой момент пуститься наутек. Находись в дупле какое-нибудь животное или змея, они, конечно, уже покинули бы свое убежище. Но там по-прежнему было тихо, и я заползла внутрь.

Как только я пролезла через входное отверстие, полость раскрылась небольшой пещерой. Сквозь щели в древесине в дупло пробивались крошечные лучики света, в воздухе плясали потревоженные моим вторжением пылинки. Когда глаза привыкли к темноте, я с любопытством огляделась. Свод дупла оказался таким высоким, что я могла встать почти во весь рост, а борозды на стенках образовывали огромные арки, вздымавшиеся у меня над головой и исчезавшие во мраке. Под коленями и ладонями я ощущала мягкий на ощупь перегной с вкраплениями мха; внутренняя поверхность пещерки была покрыта, будто обоями, зелеными лишайниками.

Трипп и Кави тоже заползли внутрь, и мы втроем, усевшись в центре дупла, смолкли, изумленные величественностью убежища. Наконец я шепотом предложила:

– Можно привести сюда и Хейворда.

– Почему ты шепчешь? – спросила Кави.

Я попыталась было втолковать, отчего это дупло кажется мне священным местом. Его замшелые стены буквально дышали историей. Сотни лет в пещерке искали убежища живые существа. Тут гнездились бесчисленные птицы, прятали орехи белки. Быть может, даже скрывался какой-нибудь беглый раб или ночевал индейский охотник. Сидя внутри дерева, я ощущала живую связь с окружающим меня большим миром, и это ошеломляло. Но возможно ли объяснить свои ощущения друзьям?

Я пожала плечами.

– Такое чувство, что я в церкви.

Кави хихикнула и толкнула меня в плечо.

– Сразу видно, что ты никогда не бывала в моей церкви. Там такой тишины не застанешь.

– Это лучшая крепость на свете, – подал голос Трипп, озираясь. Глаза его в тусклом полумраке заблестели, и он возбужденно подался вперед. – Послушайте! Пусть это место станет нашим тайным убежищем. Только нашим. Будем устраивать здесь всякие тайные сборища. Или ночевки.

– Ну нет, – запротестовала Кави, – я не собираюсь здесь спать. По ночам в дупле наверняка прячется всякое зверье.

– Я не боюсь ни скунсов, ни енотов, – похвастался наш приятель, откидываясь назад и опираясь на отставленные за спину руки.

– Тогда пауки-сенокосцы у тебя над головой уж точно тебя не испугают, – заметила я.

Трипп, взвизгнув, шарахнулся в мою сторону, притиснув меня к стенке.

– Пауки?! Где пауки?

– Проклятье, Трипп, не пихайся! – рявкнула я. – Они боятся тебя больше, чем ты их.

Мальчик усердно поскреб в затылке.

– Я вовсе не боюсь.

– Ладно, не психуй. – Я отряхнула грязь с ног. – Они неядовитые. В моем дупле нет ничего, кроме безобидных букашек и мха. – Я привалилась к стенке и ухмыльнулась. – Здесь ужасно уютно, правда? Почему мы так долго сюда не возвращались? – спросила я, обращаясь к Кави. – Трипп прав. Это идеальный тайник.

– Только никому нельзя о нем рассказывать, – добавил Трипп.

– Кроме Хейворда, разумеется.

Мальчик помотал головой:

– Даже Хейворду. Мы должны дать клятву. – Он поднял мизинец.

Кави придвинулась к нему.

– Ладно. Клянусь.

Мне же понадобилась минута, чтобы пораскинуть мозгами. Никому не захочется брать в компанию Лезэна, ему нельзя доверять. Но Хейворд – совсем другое дело. Впрочем, этим летом мы редко видели моего старшего брата: он корчил из себя взрослого парня и считал ниже своего достоинства водиться с мелюзгой. Что ж, мелькнуло у меня в голове, чего добиваешься, то и получай.

– Ладно, – сдалась я. – Но если мы в самом деле создаем тайное общество, клятвы на мизинцах недостаточно. Нужно кое-что понадежнее.

– И что же? – насторожился Трипп.

– Клятва на крови.

Кави хмуро воззрилась на меня:

– Попахивает колдовством. Я с такими вещами не шучу.

– Никакое это не колдовство и не заклятие. Скорее священный обет. Нерушимый уговор. Смотрите! У кого-нибудь есть булавка?

Подруга отстегнула булавку, которой была скреплена лямка ее фартука, и верх его тотчас соскользнул вниз.

– Вот.

Я взяла булавку, затем вытерла руки о свой муслиновый фартук. После этого, сделав глубокий вдох, проткнула острием подушечку указательного пальца. Сразу же выступила капелька крови. Кави и Трипп ахнули и испуганно отпрянули.

– Ну же, трусишки, – стала подначивать я. – Вы вроде говорили, что хотите создать тайное общество. Мы должны стать назваными братьями.

– Сестрами, – поправила Кави.

– Братом и сестрами, – уточнил Трипп.

Стоя на коленках, мы подползли друг к другу. Сначала я взяла за руку подругу. Она даже не дрогнула, когда я уколола ей палец. Я подняла собственный окровавленный палец и с церемониальной медлительностью прижала его к проколотому пальцу Кави. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я почувствовала прилив любви и нежности к своей лучшей подруге.

– Торжественно клянусь быть твоей названой сестрой и до конца жизни хранить тебе верность. Теперь ты.

Кави облизнула губы и приглушенным голосом повторила мои слова.

Затем я повернулась к Триппу. Глаза у него блестели от предвкушения, смешанного со страхом. Признаюсь, то, что он не заныл, когда я уколола ему палец, произвело на меня большое впечатление. На коже выступила кровь, и я прижала к капле кончик своего пальца. Трипп улыбнулся так широко, что едва смог произнести:

– Торжественно клянусь быть твоим названым братом – и мужем – и до конца жизни хранить тебе верность.

Я опустила руку.

– Ну, Трипп, ты все испортил! Нельзя было говорить «и мужем». Не будем мы с тобой жениться, дурачина!

– Мы ведь уже помолвлены.

– Вовсе нет! – Я покачала головой, раздосадованная его притязаниями. – Ладно, продолжай: теперь поклянись Кави.

И они, завершая церемонию принесения клятвы, дали обет хранить верность друг другу.

– Надо добавить: «под страхом смерти», – спохватился Трипп и поднял свой указательный палец. Мы с Кави тоже соединили уколотые пальцы, после чего все втроем дружно произнесли:

– Под страхом смерти.

В тот летний день, когда у нас над головами ярко светило солнце и окружавший нас мир был чист и невинен, нам и не снилось, что в будущем, через много лет, мы еще вспомним эту клятву.