Что тут еще расскажешь? У папы наконец-то появились клиенты. Но вместо художественной фотографии, которая ловит ускользающий дух времени, папа ловит керн-терьера Матильду в прыжке. Вместо того чтобы, подобно Роберту Капе, документировать высадку в Нормандии, папа документирует дирижерского бульдога в комичном цилиндре. Вместо того чтобы, подобно Роберту Франку, собирать воедино впечатления от новой родины, папа собирает воедино впечатления от выставки, организованной Скандинавским обществом владельцев силихем-терьеров, на которой собака по кличке Шахиня Шейла получила приз как Лучшая сука и Лучшая собака выставки.

Папа закупается макси-упаковками собачьих галет, печатает себе настоящие визитки и сулит скидки хозяевам миттельшнауцеров. Папа спасает семейный бюджет, и вот уже маме не надо стричься дома, а у папы появляются деньги на скрипучую коричневую куртку из натуральной кожи из магазина «Роко-Бароко». Вот уже вы можете позволить себе сок без мякоти на каждый день, а вместо жестковатых «Эльдорадо» – на завтрак снова хлопья «Келлоггз». Вместо сухого пшеничного батона у вас теперь нежный и сладковатый цельнозерновой хлеб, а как-то раз даже настоящий деликатес – креветочный салат скагенрёра, в будний день стоит себе в холодильнике без всяких там записок «не трогать – это на праздник», и тебе приходит в голову, что вот так, именно так и живется, наверное, в богатых районах Сёдера, если у тебя родители директора предприятий. Но в то же время папа теперь вечно так занят. Он постоянно работает сверхурочно, у него ни на что нет времени, а вместо фотоцитат он как мантру повторяет реплики из фильма про пилотов «Топ Ган», в котором инструктор чеканит со сталью в голосе: This school is about combat. There are no points for second place[93]. И папа с ним согласен: Не забывай, сынок, в жизни тоже no points for second place. Нужно всегда быть абсолютно лучшим.

С приходом холодов ваша игра переселяется в старую комнату Кадира – в чуланчик позади студии. Вы сидите на грязном матрасе и мастерите карточную игру из старых картонных коробок, и ты всегда старательно прикрываешь дверь, чтобы до твоих приятелей не долетало, как папа отвечает на телефонные звонки своим бодрым, почти шведским голосом: Здравствуйте-это-Кристер-с-вас-питомец-с-меня-камера…

Потому что тебе отчего-то тяжело слышать, как папа забросил свой кемирийский, в котором все подряд языки мешались со всеми прочими, так чтобы никто посторонний не мог в них разобраться. Теперь папа спотыкается на согласных, истязает предлоги и дрессурой мускулов языка пытается приблизиться к шведской мелодичности. Это срабатывает в пределах студии, потому что у папы быстро вырабатывается привычка, настроив голос, представляться Кристером и вести беседы о погоде и ветре, ласкать кокер-спаниелей и выставлять свет для съемки так, чтобы в глазах питомцев зажигался диснеевский мультяшный отблеск.

Но за порогом студии мир совершенно другой. Там хватает одной крохотной ошибки, чтобы натолкнуться на презрительную усмешку, усмешку с душком укропных чипсов, жареных фрикаделек и тухлой отрыжки, усмешку, скрывающую клыки, снисходительно треплющую по голове и шепчущую: умный дурачок и смотри-как-старается-но-меня-то-не-проведешь. Усмешку, которая звучит где-то глубоко внутри, не показываясь наружу, отказывается понимать папины вопросы и в ту самую секунду, когда папа откашливается перед повторной попыткой, оборачивается к тебе, чтобы ты поработал переводчиком. Объясни-ка то, на чем споткнулся папин язык. Но папа не сдается, он старательно заучивает, что каталоги агентства «Магнум» называются ежегодными, а не аннуарными, вместо «депозитарных бланкет» говорят «объявления на взнос наличными», вместо «маслинной олифы» – «оливковое масло», а «паттисы» называют «макаронами».

Папа заучивает все, что только можно знать. Но нет. Достаточно одного неправильно поставленного предлога. Одного неверно употребленного артикля. А дальше они делают секундную паузу – они эту паузу обожают, этой паузой они показывают, что, сколько бы ты ни старался, мы всегда, ВСЕГДА видим тебя насквозь. Они наслаждаются тем, что забрали себе весь контроль, они ждут и ждут и ждут, пока папа не ощутит себя поверженным. И вот тогда они указывают дорогу, удлиняя гласные в четыре раза от положенного, как будто общаются с глухим имбецилом. ПРЯЯЯЯМО ВПЕРЕЕЕЕД, потом НАЛЕЕЕЕВО, так… потом НААААПРААААВО. Пожалуйста. И папа вежливо благодарит, а ты стоишь рядом с ним и чувствуешь, как внутри тебя что-то клокочет.[94]