По иронии судьбы, Раднор-Милны и их сообщники вообще не планировали сорвать визит в Канаду, но он все равно оказался трудным. Королеве так и не удалось полностью восстановить душевное равновесие. Ее встречали восторженные толпы, но сэр Хью не скрыл, что раздавались голоса, громко вопрошавшие, нужна ли вообще Канаде королева – особенно если она обходится стране в такую сумму.

Канадцы, как и британцы, все еще слышали эхо войны. Но они считали, что им приходится тяжелее. Зная это, сэр Хью и его команда сделали все, чтобы королевский визит был максимально сдержанным – насколько это возможно для исторического открытия парламента. Королева много работала, но не была уверена, что ей удается произвести на людей нужное впечатление. Она снова вспомнила тетю Джоан. Королева не пыталась от них отстраниться, но иногда это получалось само собой.

Однако всем нравились ее наряды. Хоть здесь не прогадали. И все были ослеплены ее бриллиантами. Это тоже вышло удачно.

Через четыре дня, тянувшиеся как две недели, они вылетели в Вирджинию. Теперь королева по-настоящему нервничала. Она помнила, как много зависит от этого визита. Помнила, что она – всего лишь гостья в стране, которая окончательно и триумфально избавилась от ее прапрапрадеда.

Королева хорошо знала историю, потому что история часто касалась ее лично. Она знала, что станет вторым британским монархом, посетившим США. Первым был ее отец в 1939 году – но то было накануне войны, когда вся дипломатия сосредоточилась на победе над Гитлером. И в ее мать невозможно было не влюбиться – что, естественно, американцы и сделали. С тех пор между странами встал Суэцкий кризис и все остальное.

Воспользуются ли американцы возможностью унизить Соединенное Королевство? Она знала, что президент не станет – он был им другом. Но как насчет прессы? Сможет ли она приблизиться к успеху своей матери? Нельзя недооценивать непредсказуемую американскую новостную машину.

Филип старался ее успокоить. У него это хорошо получалось: он шутил в самолете и смеялся над своей ужасной пародией на американский акцент. Он знал о Чарльзе и заверил ее, что “то, чего мальчик не знает, ему не повредит”.

Самолет пошел на посадку, и сэр Хью напомнил ей о графике. Она молча приняла это к сведению.

В жизни королевы, по большей части состоявшей из путешествий, турне и появлений на публике, этот визит стал незабываемым.

Началось все с посещения Джеймстауна, отмечавшего 350-летие со дня основания – как Ромси в Англии, чью хартию она вручала накануне отъезда во Францию в апреле. Это была “старая Америка”, и посмотреть на нее в тот день вышли сорок тысяч человек, а за ними – еще тысячи, куда бы она ни отправилась.

К третьему дню ее страхи по поводу результатов поездки стали предметом постоянных подколок со стороны Филипа.

– Помнишь, как ты тряслась? Да ты только посмотри на них!

В Вирджинии их едва не затоптала толпа. Теперь они жили в специально отведенном крыле Белого дома – Вашингтон расстелил перед ними красную дорожку, как это умеют делать только американцы.

Одним словом, волноваться не стоило. Все шло хорошо. Эйзенхауэры пришли в восторг, услышав ее историю о том, как девочкой она пряталась под столом в Виндзорском замке. Повсюду царила атмосфера дружелюбия; премьер-министр был на седьмом небе от счастья. Если бы она могла остаться подольше и не скучала по детям – она бы осталась.

Чета готовилась к прощальному банкету в Вашингтоне. Королева понимала, что могла бы продемонстрировать большую признательность принимающей стороне, но она мечтала о чаепитии с детьми у камина и старалась отогнать эту мысль. Бобо помогала ей облачиться в платье с пайетками, созданное мистером Хартнеллом. Вошел Филип – он выглядел божественно – поправил запонки и велел Бобо “исчезнуть на минутку”, чтобы он мог “насладиться нарядом Ее Величества единолично”.

Бобо подчинилась.

– Не каждому выпадает честь целовать королеву Англии, – сказал он, прежде чем прильнуть к ней. Затем он отступил, чтобы полюбоваться платьем. Да, учился он быстро.

– Только что услышал ужасно смешную историю, – сказал он. – Мой камердинер рассказал. Какая-то актриса пыталась прошлой ночью пробраться в мою комнату. Роскошная красотка, вся в блестках и молниях. Не как ты, Лилибет, знаешь, очень вызывающая.

Королева не знала, польщена она или оскорблена.

– И?

– И она настаивала, что я велел ей ждать наверху, потому что мне нужно ей кое-что передать. Можешь себе представить? Божилась, что мы знаем друг друга. Даже предъявила записку, написанную моим почерком, только это, очевидно, был не мой почерк. Ха! Бедная девушка. Конечно, я был здесь с тобой, так что вечер был бы испорчен в любом случае.

– Твой вечер или ее?

– Ее, Капустка! Не глупи! – Он нахмурился. – Ты не смеешься.

– Ты знаешь про Чарльза, – сказала она. – Тебе не кажется, что это может быть частью того же заговора?

– Пфф, удачи им. Думаю, я в состоянии понять, когда какая-то подозрительная цаца втирается ко мне в доверие. Ты права – это как раз в духе дурацких проделок этих недоумков. Наверное, не успели ее отозвать. В любом случае ее, бедняжку, вышвырнули в два счета.

Филип хихикнул, снова возясь с запонками. Правая всегда требовала чуть больше усилий. Камердинер, конечно, мог застегнуть их за него, но запонки были одной из тех мелочей, в которых ее муж предпочитал отстаивать хоть какую-то автономию.

Мысли королевы вернулись к резиденции посла в Париже. К сломанному при упоминании Крессуэлл-Плейс замку. Она поняла, что устала, мало ела сегодня, и – хоть, вероятно, никакой вины Филипа в этом не было – что-то в ней надломилось. Она шагнула к туалетному столику и села. На глаза навернулись слезы, что случалось редко и чего она стыдилась, поэтому она отвернулась, чтобы муж не видел.

– Что случилось, Лилибет? – Филип перестал смеяться. Он выглядел озадаченным.

– Просто… тяжелый день, вот и все.

– Хочешь, я позову Бобо?

– Нет.

Она схватила платок и быстро вытерла глаза. Филип подбежал и опустился перед ней на колени – последнее, чего она хотела. Ей хотелось, чтобы он ушел.

– Что случилось? Что я могу сделать?

– Ты ничего не можешь сделать.

Он нервно улыбнулся:

– Звучит серьезно. Это не похоже на тебя. Тебя кто-то преследует? Опять этот чертов заговор? Я могу защитить тебя, ты же знаешь. Для этого я и здесь.

Он потянулся обнять ее, но она отстранилась:

– Я не фрегат, которому нужна флотилия.

Лицо Филипа омрачилось:

– Конечно, нет. О чем ты вообще?

– Я твоя жена.

Она смотрела на него сквозь слезы. Она знала, как сказать, чего она не хочет, но не могла попросить того, что ей нужно. Слово “жена” описывало ее проблему полностью. Клятвы, которые они дали, жизнь, которую они пытались построить. Дети.

– Я заметил.

Теперь он стиснул зубы, явно оскорбленный тем, что его оттолкнули. Королева чувствовала, как все рушится: это турне, она сама, они оба, все, что составляло ее личность. Она могла делать свою работу. Она будет делать ее всегда. Но что, если из нее уйдет душа? Если она останется совсем одна?

– Лилибет! Ты и правда плачешь. Ты никогда не плачешь. Тебя кто-то обидел? Я размозжу ублюдку голову. Я убью его, помоги мне Господь. Кто это сделал?

– Ты это сделал! – закричала она, измученная и слишком разъяренная, чтобы сдерживаться. – Ты! Ты солгал мне!

– Когда?

– Ты говорил всем, что был во дворце в ночь тех убийств. Ты был с женщиной. МИ-5 известны все грязные подробности…

– С женщиной? С какой женщиной?

– Абигейл Пиндер. Сестрой Уильяма Пиндера.

Вот. Она сказала это вслух.

– Что? Абигейл не женщина, – нахмурился он. – То есть, она женщина. Но ты понимаешь, что я имею в виду. Она друг.

– О, Филип.

– Я никогда тебе не лгал, – сказал он мягче. Он выглядел обиженным и озадаченным.

– Ты сказал, что был во дворце, – повторила она.

– Да, ну… это я сказал всем любопытным, кто спрашивал, где я был. Это не их дело. Ты, может, меня и слышала…

– Ты использовал меня как алиби!

Он нахмурился, и вид у него стал менее уверенный:

– Чтобы не совали нос. Ты же не возражала, правда?

– Конечно, возражала!

– Так сказала бы!

Она повернулась к зеркалу и начала поправлять тиару, чтобы занять руки.

– Я спрашивала тебя в Балморале, – сказала она как можно спокойнее, глядя на его отражение, – и ты снова солгал.

– Правда? Я не думал, что это важно. Я просто защищал друга. Хотел сохранить достоинство.

– Достоинство? Чье, Абигейл Пиндер?

– Не Абигейл, – нахмурившись, сказал он. – Уильяма.

– Что?

– Ее брата.

Королева снова повернулась к нему лицом:

– При чем тут он?

– О, Бога ради! Ладно. – Филип всплеснул руками. – Если тебе так важно знать, я встретился с Роли Хиллом в “Артемиде”. Его позвали к телефону, потому что Абигейл пыталась до него дозвониться. Она сказала, что она с братом и что она в отчаянии. Она хотела, чтобы Роли приехал и поговорил с Пиндером, но Роли не мог. У его жены только родился ребенок, и она бы развелась с ним, если бы он не вернулся домой к полуночи. Он заметил, что я тоже довольно хорошо знаю Пиндера.

– Правда?

– Мы служили вместе на линкоре “Вэлиент” во время сражения у Матапана. Храбрый человек. Отличный моряк. Так я и с Абигейл познакомился. Судя по тому, что она сказала Роли по телефону, жена Пиндера, Мэрион, по сути, ушла от него. Абигейл была с братом, но он не хотел с ней разговаривать. Он грозился… ну, как я сказал, он был не в лучшем состоянии. Роли весь извелся, и я сказал, что поеду. Это, конечно, требовало определенной скрытности. Ничто в нашей чертовой жизни не просто. Очевидно, что никто не должен был знать, что я иду ночью в гости к симпатичной блондинке. Я принял меры предосторожности, чтобы меня никто не видел. Я не дурак.

“О, если бы ты только знал”, – подумала королева. Но она промолчала.

– Так что я оторвался от охраны, и мы рванули в дом на “Астон-Мартине” Роли. Было темно и тихо, ни души. Роли высадил меня у двери и поехал домой. Абигейл впустила меня и объяснила насчет Пиндера.

– И что он?

– Он заперся в спальне с бутылкой виски и пистолетом.

– Что?

– Вот именно. Абигейл заметила ствол перед тем, как брат захлопнул перед ней дверь. Старый армейский пистолет. Его травили в МИ-5, ты знала об этом?

– Да.

– Он проработал на них десять лет, а какой-то начальник вбил себе в голову, что он “третий” – потому что он был знаком с парой русских.

– Я слышала.

– Нелепо, конечно, но они не отставали. Бедняга был на грани самоубийства. Мне понадобился целый час, чтобы уговорить его открыть дверь, и еще три, чтобы он отдал пистолет. Я вытащил магазин, но один патрон остался в стволе, так что я выстрелил в подушку – на всякий случай. Грохот был такой, что у нас чуть уши не отвалились. Удивляюсь, что никто больше не слышал. В общем, к тому времени стояла уже глубокая ночь. Абигейл присоединилась к нам, и мы втроем прикончили бутылку, сидя на полу у стены в спальне и слушая Грига на пиндеровском патефоне. Григ очень успокаивает – если настроение подходящее. Потом я позвонил своему адъютанту, тот позвонил своему брату из гвардейцев – надежный парень – и он приехал забрать меня на своей машине. – Филип пожал плечами. – Вот и все. Вся история. Едва ли похоже на ночь безудержной страсти, или что ты там напридумывала.

– Я не знала, что и думать.

– И не нужно было ничего думать.

– Почему ты мне не сказал?

Филип снова беспомощно поднял руки:

– Не моя тайна. Пиндеру было очень худо. Он не хотел, чтобы полстраны лезло в его дела.

– Я не полстраны! – указала она, снова повышая голос.

Он выглядел сердитым и лишь слегка виноватым:

– Офицерский кодекс. Я думал, ты поймешь.

– А я не поняла.

Наступила пауза. Филип сказал, что это вся правда, но, конечно, это было не так.

– А что насчет Абигейл? – тихо добавила королева. – Ты говоришь, она друг.

– Именно!

Она очень пристально посмотрела на него:

– Какого рода друг?

– Лучшего рода! Ради бога, Лилибет. Такого, который интересуется Юнгом и Хайдеггером. Не говори мне, что ты тоже, потому что, если это не Хайдеггер, который идет в скачках в Ньюмаркете, – тебе абсолютно наплевать. Абигейл изучает психоанализ. Она очень интересно об этом рассказывает. – Филип протянул руку и положил жене на плечо. Голос его стал мягче. – Я не утомляю тебя Юнгом, Лилибет, а ты, слава богу, не утомляешь меня своей программой разведения лошадей для Дерби. Но я твой, ты это знаешь. Телом и душой.

Муж нечасто говорил ей такие слова, но каждый раз они пронзали ее, как электрический разряд. Никто не относился к любви так серьезно, как Филип. И ни к чему он не относился серьезнее. Никто так ее не смешил, как он. И никто больше не был таким чертовски сложным. Ее мать была права.

Он смахнул слезу с ее лица.

– А теперь перестань переживать. Тебе не идет.

После такой ссоры, и всех этих недель напряжения, и внезапного прояснения, оставалось сделать одно – но им придется подождать. Бобо постучала в дверь, и с нетерпением в голосе напомнила им, что время не ждет.

Много позже, глубокой ночью, Филип ушел к себе, а королева лежала без сна. Сказывается смена часовых поясов, решила она. Это немного напомнило ей ночь, когда у Анны болел зуб, но тогда ей было тревожно, а сейчас она как будто впервые за многие месяцы расслабилась.

Она думала о бедном Уильяме Пиндере, верном слуге Короны, которого травила его собственная организация. Как ужасно, что он чувствовал себя настолько отчаявшимся, что вооружился армейским пистолетом.

А еще о Бое Браунинге, дома, в Менабилли. Филип небрежно сказал, что его казначей взял летний отпуск, чтобы немного подлечиться, но Дафна дю Морье рассказала ей в Балморале, что генерал очень плох – и морально, и физически – и она не уверена, вернется ли он к работе.

Королеве не в первый раз пришло в голову, что к женщинам относятся как к нежным цветам, оберегают их и защищают на каждом шагу. Мужчины всегда бросаются расстилать свои плащи на воображаемых лужах. Но она была так же сильна, как они, если не сильнее. Если мужчины напоминали ей дубов, которые, когда что-то идет не так, ломаются и падают, то себя она считала скорее ивой – той, что гнется на ветру, но стоит как стояла.

Ивы напомнили ей о реке близ Виндзора и об озере на территории Букингемского дворца. Чем сейчас занимается Анна? В Англии уже утро. На уроках она или на улице, дышит свежим осенним воздухом? А что Чарльз? Расскажет ли она ему когда-нибудь о заговоре, которого не было? Наверное, нет.

Думая о детях, она наконец заснула.