Не подозревая о содержащихся в докладе МИ-5 проблемах со свидетелями с Крессуэлл-Плейс, Дарбишир проверил окончательный вариант последнего отчета и положил его в лоток для секретарши. Хорошая новость заключалась в том, что наконец-то он мог доложить что-то существенное Ее Величеству. Плохая новость – Вулгар стал еще невыносимее.

– Я же говорил, сэр! Между ними что-то было. Совсем это и не фантазии.

Убитый на Крессуэлл-Плейс оказался не “Дино Пересом” и не “Нико Родригесом” из Аргентины, а французом по имени Жан-Пьер Мино. Мелкий воришка из северного пригорода Парижа, ставший видным коллаборационистом и палачом гестапо во время оккупации и работавший в печально известной квартире на Рю-де-ла-Помп[35].

У Мино была специализация, о которой Дарбишир предпочел бы не знать, но мысль о которой теперь не шла у него из головы – она подразумевала двери и веревки. Дарбишир привык иметь дело со смертью, это была его работа. Но даже у него был свой предел.

Юного Мино, очень популярного среди своих нацистских дружков, парижане ненавидели. Когда Дарбишир показал фотографию “Родригеса” своему другу в Сюртé и добавил, что тот мог быть гестаповцем, им понадобилась всего пара дней, чтобы найти совпадение. Шоком стало то, что он оказался французом, а не немцем. Это означало, что оснований для ненависти у соотечественников только прибавилось.

В Южной Америке Мино постарался замаскировать внешность с помощью черной краски для волос и какой-то операции на носу. Он постарел более чем на десять лет, но сходство все еще бросалось в глаза. “Что-то во взгляде”, – сказала Берил Уайт. Неудивительно, что Жинетт Флёри узнала его.

Однако сама Жинетт оставалась загадкой. Вулгару удалось отследить ее сестру до Равенсбрюка, самого большого женского лагеря в Германском рейхе. Марианна Флёри прибыла туда в 1944 году на одном из последних таких поездов из Парижа и умерла восемь недель спустя, уже сильно ослабленная пытками Мино.

В Париже удалось добыть свидетельства, что до ареста Марианна жила с девушкой-подростком. Соседи думали, что они родом из Нормандии, но нормандские архивы пребывали не в лучшем состоянии. Ничего удивительного – после всех бомбардировок и пожаров.

Его контакт в Париже все еще искал подробности биографии девушки. Но это, в некотором смысле, не имело значения. Дарбишир только что повторно допросил Риту Голланц, которая подтвердила историю о настоящей личности Жинетт. Джина Фонтейн, известная Рите как Жинетт Флёри, утверждала, что Марианну убили гестаповцы, и у инспектора было доказательство, что это правда. И убийца действительно был тем человеком, которого нашли рядом с Жинетт той ночью. Жинетт сказала Рите, что ей было пятнадцать, когда Марианну схватили, так что сейчас ей должно быть двадцать восемь, что, по словам Дидара, примерно соответствовало состоянию тела убитой. Пока все, что предполагал автор письма, совпадало. Это была история мести.

Дарбишир не упомянул в своем отчете о письме. Он сослался на “новую информацию” и плавно перешел к работе, которую они с Вулгаром проделали для ее проверки. Они отвечали за поиск улик, и это было главное.

Осталось неясным, что произошло после встречи Жинетт Флёри и Жан-Пьера Мино на Крессуэлл-Плейс. Версия Вулгара о ревнивом любовнике, очевидно – полная чепуха, но теперь, когда они двигались по верному пути, поиск истины был лишь вопросом времени. Расследование сдвинулось с мертвой точки вперед, и это делало уставшего полицейского счастливым.

Единственной ложкой дегтя – помимо щенячьего и неоправданного самодовольства Вулгара – был взгляд, который главный инспектор Венейблз бросил на обоих сегодня утром, когда Дарбишира поздравляли с раскрытием истинных личностей жертв. В его глазах был блеск, который Дарбиширу совсем не понравился. За этим нужно было внимательно следить.

На выходных в Виндзоре Филип пребывал в приподнятом настроении. Через две недели они отправлялись в следующее королевское турне. Герцог любил Канаду и был очарован Америкой. Его личная библиотека была завалена книгами об обеих странах, и он жадно консультировался с друзьями, которые хорошо их знали. Однажды вечером они даже ели хот-доги на ужин. Королева осталась не в восторге, но Анна, которой принесли их в детской, умоляла включить хот-доги в ежедневное меню и пыталась уговорить няню отправить один Чарльзу в школу-пансион.

Филип упросил знакомых с Би-би-си одолжить ему старую телекамеру, чтобы королева могла репетировать речь, которую собиралась произнести перед открытием парламента в Оттаве. Он установил громадину в ее кабинете, не посоветовавшись с ней, – собаки камеру ненавидели, и одна даже нагадила на нее, что говорило о многом – она возвышалась посреди комнаты, как гость с другой планеты. Однако приходилось признать, что чем больше королева к ней привыкала, тем легче ей было представить, что она говорит “словно с другом”, как ей все советовали. Филип сказал, что она все еще выглядит деревянной, но теперь скорее гибкой ивой, чем дубом.

Они устроили короткий перерыв между репетициями.

– Я давно хотела тебя спросить кое о чем, – начала она. – Ты не состоял когда-то в так называемом “Имперском клубе”?

– М-м-м? Ты имеешь в виду “Имперское общество”? – спросил он, отвинчивая объектив камеры и заглядывая внутрь.

– Возможно. То, которым руководит герцог Мейдстоунский.

– “Банни-болванни”. Да. Я состоял в нем минут десять. Банни пригласил меня пострелять с ними в Энфилде. Дичь была хороша, но ружья – просто ужас.

Он имел в виду стрелков, а не оружие.

– Кто именно? – спросила она. – Стивена Сеймура среди них не было?

– Нет, не в тот день. Был старикашка Робби Саффолк и Квентин Фэншоу из банка Ост-Индии.

– Ты знаешь, почему они назвались “Имперским обществом”?

– Ха! – сказал он. – Я думал, это шутка, но у них, кажется, есть идея, что мы все еще управляем империей. Не знаю, где они были последние тридцать лет. Они любят талдычить о старых добрых временах, когда бабушки и дедушки разъезжали на слонах. Можно подумать, сейчас 1850-е. Они “потрясающе величественны, знаете ли”, – передразнил он аристократический акцент старшего поколения. Того поколения, что не приплыло в страну семьей беженцев на лодке. – Угодливо вежливы и отвратительно грубы. Они называют меня Греком, а тебя Гунном, когда думают, что мы не слышим. Терпеть их не могу.

– Ты когда-то говорил, что у Банни есть интересы в Борнео?

Филип возился с камерой и теперь держал в руке две довольно важные на вид детали. Он попытался вставить их обратно.

– Да, и обширные. Тик и каучук. Как иначе он мог бы позволить себе содержать эти охотничьи угодья? А что?

– Да так, ничего особенного. Интересно, что будет делать общество теперь, когда империи нет. Они не думают переименовать его в “Общество Содружества”?

– Боже, нет! Он думает, мы стушевались. Что нельзя давать независимость таким местам, как Малайя.

– Он не ценит мирную передачу власти? – спросила королева.

– Абсолютно нет! Робби Саффолк назвал нас проклятыми трусами.

– Мне они никогда ничего не говорили.

– И не скажут, Лилибет. Ты королева. Они же ждут, что их пригласят на следующую коронацию. Так, ты готова? Я поставил объектив на место. Давай попробуем еще раз.