Королева сразу поняла, что совершила, фигурально выражаясь, фатальную ошибку. – Mais bien sûr, Madame. Ça arrive[2].

Во время ужина при свечах в Лувре, посвященного второму дню ее первого государственного визита во Францию, она обмолвилась – быть может, с оттенком легкой тоски, – что никогда не видела “Мону Лизу”. Зал Кариатид был битком набит. Здесь был le tout-Paris[3]. Все до единого министры и видные сановники в элегантных костюмах и хозяйки великосветских салонов в роскошных туалетах собрались здесь, плечом к плечу, чтобы поглазеть на королеву. Однако, если не считать странной статуи и потолочной росписи, ей пока не довелось увидеть здесь никакого искусства.

После краткого совещания с руководством музея двое служащих внесли в зал картину Леонардо в массивной позолоченной раме. Ее прислонили к стулу, чтобы королеве было лучше видно, и это был необыкновенный момент: те самые глаза смотрели на нее непроницаемым взглядом из-под тяжелых век. Изображение было настолько знакомо по репродукциям, что встреча с подлинником повергала в изумление. На мгновение королева почувствовала то, что, должно быть, чувствовали люди, оказываясь лицом к лицу с ней.

Вблизи портрет, отягощенный слишком большим грузом ожиданий, оказался удивительно человечным. За знаменитыми глазами королева увидела молодую женщину, прекрасно владеющую собой и немного смущенную тем, что за ней наблюдают. “Я понимаю, что ты чувствуешь”, – подумала она. Восхищаясь мастерством художника, она все же не могла сосредоточиться, окруженная людьми, которые жадно ловили ее реакцию.

– C'est merveilleux, n'est-ce pas?[4] – сказала она, отлично понимая, что это явное преуменьшение.

Вскоре, когда они перешли в очередной роскошный зал, где к ним присоединилась очередная толпа знатных и влиятельных особ, королева оказалась в центре еще более пристального внимания. Сотни людей теснились, желая приветствовать ее, толкались локтями, метя в затянутые корсетами талии, и отпихивали друг друга в борьбе за местечко с лучшим обзором. В какой-то момент толпа хлынула вперед волной, и королева ощутила ее давление. Ее обступили со всех сторон, не давая свободно вздохнуть. На мгновение ей сделалось почти страшно. Популярность приятна, но сейчас она была бы благодарна, если бы к концу вечера сохранила в неприкосновенности костюм и собственные бока.

Подумав, что сказала бы ее бабушка, королева Мария, она собралась с духом и напустила на себя безмятежный вид. Ее взгляд скользнул по морю оживленных лиц, и королеве в глаза бросились два из них. Обладатель первого смотрел не прямо на нее, а на кого-то в толпе позади с неприкрытым выражением отвращения и мелькнувшей в глазах жгучей ненавистью. Королева встречала такой взгляд всего несколько раз – подростком в Виндзоре, когда офицеры или их родственники описывали самые жестокие зверства военных времен. Она знала хозяина этого лица и его историю и догадывалась, кому предназначался взгляд.

Другой мужчина оглядывал зал с нескрываемым презрением, поджав губы. Наконец его взгляд нашел ее собственный, и лицо мгновенно утратило всякое выражение. Но королева успела увидеть достаточно. Это лицо она знала очень хорошо.

По возвращении домой ей предстояла работа – ясно, что кто-то из близкого круга пытался сорвать королевский визит. Ответные действия будут непростыми и окруженными тайной – королева не знала, кому может доверять.

В машине по дороге в британское посольство она сказала Филипу:

– Ты заметил, сегодня подавали устрицы?

– Да, и отличные. – Он ответил жене понимающей улыбкой, прежде чем слегка нахмуриться. – Хотя мне показалось, что ты не оценила. Ты их вообще попробовала?

– Нет. Вообще-то я их очень люблю. – Она ответила ему такой же улыбкой. – Просто не могу их есть за границей.

– Думаю, как раз в этой области мы можем доверять лягушатникам. Вряд ли они попытаются тебя отравить. А устрицы у них лучше, чем у кого бы то ни было. Испокон веков.

– Я не сомневаюсь. Дело не в французах, а в самих устрицах. Никогда не знаешь. А расстройство желудка стало бы катастрофой.

– Полагаю, ты права. Жаль. Они были первоклассные.

Королева поправила на плече мех и взглянула на мерцающие огни площади Согласия. Скоро они будут в посольстве. Ей нравилась эта величественная площадь у реки, нравились классический фасад отеля “Крийон”, древний обелиск с золоченой верхушкой и царящая здесь особая атмосфера. Но память упорно возвращала ее к тому факту, что именно здесь были обезглавлены король и его семья.

Стоило ли говорить Филипу, о чем она на самом деле думает?

Лимузин очертил край площади и свернул на улицу Руайаль. В последний раз они с мужем были здесь в сорок восьмом, она уже носила Чарльза. Да, двадцать два года, недавний брак и безнадежная влюбленность, первый Париж и люди вокруг, как на карнавале, еще опьяненные радостью Освобождения… Ах, какая это была поездка.

Два дня назад, перед визитом, она и надеяться не могла, что подобный опыт повторится, – теперь, когда ей тридцать лет, у нее двое детей, на ней лежит бремя государственных забот и ей докучают бесконечные беспочвенные сплетни о ее семейной жизни, которые приходится терпеть. Но парижане, собравшиеся на улицах, вели себя все так же восторженно. Королева была необычайно тронута. Филип прав: маловероятно, что кто-то пытался ее отравить или навредить ей, подсунув несвежую huître[5].

И все же…

Королева не просила в заграничных поездках о многом. Она располагала крепким здоровьем и завидной выносливостью, была готова следовать изматывающему графику и ела почти все, что ей подавали. Однако редким, но твердым исключением оставались морепродукты. Невозможно исполнять свои обязанности, согнувшись пополам от кишечных спазмов – ее личный секретариат всегда четко об этом предупреждал. Тем не менее прошлым вечером ей подали шесть устриц à la sauce mignonette avec fraises et champagne[6], словно и не было никаких уведомлений.

Было бы легко списать произошедшее на обычную неразбериху. Мелкие накладки случались постоянно и неизбежно и обычно давали повод посмеяться. Но был еще инцидент с пропавшей речью.

Сутки назад ее ответ на тост президента Франции должен был стать pièce de résistance[7] первого дня визита. Это служило бы напоминанием о том, что королева свободно говорит по-французски, и прозвучало бы гимном Entente cordiale[8], связавшему две нации, чьи совместные жертвы позволили выиграть войну. Этот короткий текст готовили неделями, и королева старательно его репетировала.

А за час до отбытия в Елисейский дворец к ней подошел личный секретарь, бледный как смерть, и сообщил, что текст исчез, вместе со всеми копиями и черновиками. Секретарь и посол отчаянно пытались набросать его заново, но она знала – это будет не то. Существовал огромный риск, что неподготовленные фразы, произнесенные на неродном языке, лишат речь большей части выразительности.

Но королева вспомнила, что по счастливой случайности одна из поздних версий оригинала, написанного на безупречном французском с использованием идиом, вернулась из машинописного бюро Букингемского дворца с парой превосходных правок. Королеве пришло в голову, что ее секретарь могла сохранить копию черновика. Так и оказалось: пятьдесят минут спустя девушка уже диктовала по телефону текст личному секретарю королевы. Катастрофу удалось предотвратить.

Потерю оригинала можно было бы списать на невезение. Но пропажа всех копий и черновиков? Серьезно?

И вот, в дополнение к едва не случившемуся конфузу, этот откровенно враждебный взгляд из толпы, теснившейся вокруг нее в Лувре. Он проливал на происходящее новый свет. Кто-то определенно не желал успеха монаршего визита. Кто-то из ее собственного круга. Кто-то, кому она безоговорочно доверяла – до сегодняшнего вечера.

Королева отдавала себе отчет, что подобные улики – пропавшие черновики, нежданно поданные морепродукты и недобрые взгляды – легко объяснить чрезмерной впечатлительностью молодой матери или усталостью после двух насыщенных событиями дней визита, что и породило нездоровую подозрительность. Она не могла позволить ее себе – визит был слишком важен.

В любом случае, что она или Филип могли сделать сию минуту? Когда машина сворачивала налево, на улицу Фобур-Сент-Оноре, королева решила пока оставить свои подозрения при себе.