Мунтения (muntean) – в переводе с румынского «горная страна»; принятое именование части Румынии, синоним Валахии. В XVII в. один из переписчиков «Сказания», не удовлетворенный отсутствием названия столицы Валахии (Тырговиште), придумал фантастический топоним «Мутьян»[128].

Звали воеводу не Дракула, но Влад, однако его имя ни разу не встречается в тексте (кроме единственного позднего списка, датируемого второй половиной XVIII в.)[129]. И прозвище – Дракула (сам господарь писал Dragkulya)[130] – переводится не совсем так, как полагал автор древнерусского «Сказания»[131]. По-румынски «дьявол» – «дракул» (dracul)», а «Дракула» (Draculea) – «сын дьявола»: прозвище Дракул получил отец Влада, и связь с нечистой силой тут ни при чем[132]. Отец Дракулы, еще не заняв престол, вступил при дворе Сигизмунда Люксембурга в орден Дракона, основанный Сигизмундом Люксембургом для борьбы с «неверными», главным образом турками. Орден этот, его элитарный характер и герб описаны Э. Виндеке, современником и биографом Сигизмунда Люксембурга[133]. Став господарем, Влад по-прежнему относился к рыцарским обязанностям настолько серьезно, что повелел изобразить дракона – элемент орденской символики – на монетах, хотя изображение на монетах считалось сакральным. Соответственно, неуемный рыцарь и заработал мрачноватое прозвище Дракул, означающее по-румынски не только «дьявол», но и «дракон» (возможно, под влиянием греческого языка). Излагая «эмблематическую» версию, даже ее сторонники Р. Флореску и Р. Макнелли оговариваются: вероятно, современники понимали прозвище господарей буквально. Смысл орденской символики государь не разъяснял, зато изображение дракона вызывало у многих вполне определенные ассоциации. Орден Дракона в качестве орудия борьбы с «неверными» выглядит довольно странно (и создавался он в эпоху небывалого распространения всякого рода ересей и чернокнижничества). Известно, что Сигизмунд Люксембург, хоть и слыл ревностным защитником чистоты католичества, возвращал к жизни с помощью мага свою жену – графиню Барбару фон Цилли[134]. Прямых свидетельств того, что Влад Дракул считался колдуном, нет, однако если прозвище Дьявол, немыслимое для христианского государя, все же закрепилось (вне зависимости от причин его появления), значит в народном сознании сложилось соответствующее представление. То же самое можно сказать и о его сыне. Чем бы ни было обусловлено прозвище господаря, оно сохранилось в фольклоре, то есть информация, в нем заложенная, оставалась актуальной. Имя Дракула можно понимать как «сын человека по прозвищу Дьявол». Ведь византийский хронист Халкокондил именует Дракулой и Влада, и его брата Раду Красивого[135], а в сербской летописи повествуется о том, что турецкий султан ходил войной на «Дракоулика Влада»[136], то есть Влада Дракуловича. Но его имя правомерно толковать и как «сын, то есть приверженец, Дьявола, следующий путями тьмы». Даже в XX в. крестьяне считали нечистым местом руины, которые они принимали за замок Дракулы[137].

Краткое прилагательное «зломудръ» принадлежит к разряду «потенциальных слов»: несмотря на прозрачность смысла и структуры, оно изобретено автором «Сказания», а потому на современный русский язык его не столько переводят, сколько передают перифрастическим словосочетанием – «жесток и мудр», позднейшие же редакторы «Сказания» трансформировали его в фонетически сходное и понятное словосочетание «зело мудрый»[138]. Логика словотворчества, вероятно, основана здесь на том, что слово «зломудрый» напоминает слово «злохитрый», которое часто встречается в древнерусских текстах: для «злохитрого» «зломудрый» – это как бы превосходная степень.

Соответственно, в порядке «далековатой» компаративистской параллели уместно напомнить, что академик А. Н. Веселовский – знаток и переводчик текстов Дж. Боккаччо – преодолевал сходные трудности («Декамерон», день VII, новелла 8): словосочетание «крайне злохитростная» («превосходная степень»!) он счел единственно подходящим эквивалентом непереводимого итальянского прилагательного «maliziosa»[139], восходящего к латинскому «malignus» (ср. также во французском, английском и др.) – слову, которое до сих пор не подлежит переводу на «пословном» уровне. Отсюда соблазнительно гипотетически предположить, что русский книжник XV в., прибегая к неологизму «зломудрый», также стремился перевести слово «malignus» (ср. румынское прилагательное malitios). Контекстуальные реализации этого рокового слова подразумевают компоненты значения, которые были бы принципиально важны для реконструкции представлений о Дракуле его современников. А именно – лукавый, способный на злые выходки, затем – дьявольский, сатанинский (см. «злой дух», то есть собственно «Диаволъ») и, наконец, колкий, остроумный[140]. И в самом деле, дальнейший рассказ о жизни Дракулы изобилует исполненными черного юмора анекдотами – его жестокими деяниями и мрачно-ироническими афоризмами[141], то есть эпитет «зломудръ» – если считать его переводом – эмбрионально содержит в себе основные идеи и композицию «Сказания о Дракуле». Симптоматично, что английский писатель Брэм Стокер также использует слово «malice» для описания Дракулы и его последователей и что переводчики испытывают здесь непреодолимые затруднения[142]. Так, в главе IV Харкер, обнаружив Дракулу в гробу, видит его «вздутое, окровавленное, злорадное (with a grin of malice) лицо», а в главе XVI, столкнувшись с вампирессой Люси Вестенра, ее бывший возлюбленный признается:

Никогда в жизни мне не приходилось видеть такого исполненного инфернальной злобы лица (never did I see such baffled malice on a face). Надеюсь, никто из смертных больше не увидит ничего подобного. Нежные краски превратились в багрово-синие, глаза метали искры дьявольского пламени, брови изогнулись, будто змеи Медузы горгоны, а когда-то очаровательный рот, измазанный кровью, напоминал зияющий квадрат, как на греческих и японских масках[143].

Валашские князья не могли обеспечивать свой суверенитет, будучи попеременно вассалами венгерского короля или турецкого султана, и турецкий султан – как на Руси хан Золотой Орды – воспринимался в качестве царя, то есть сюзерена. Провенгерская политика Влада Дракулы не устраивала турецкого султана, которым в ту пору был Мехмед Завоеватель, покоритель Константинополя, гроза Запада и Востока. Война стала неизбежна.

«Поклисарь» – искаженное греческое «посол». Термин «поклисарь» был характерен для тогдашнего румынского дипломатического этикета[144].

С «восточными» Мехмед Завоеватель и впрямь сражался: он не только методично захватывал византийские города и готовил наступление на Западную Европу, но также вел тяжелую войну с Узун-Хасаном (1453–1478), могущественным правителем Ак-Коюнлу – государства тюрок-огузов на Среднем Востоке.

В 1461 г. Влад дерзко открыл военные действия, неожиданно перейдя турецкую границу, и действительно прошел по территории противника (вдоль Дуная к Черному морю). Но исторический султан – в отличие от персонажа «Сказания» – не «осрамил себя», но лично повел войска против взбунтовавшегося вассала. Дракула рассчитывал на помощь двоюродного брата – молдавского господаря Стефана Великого и сюзерена – короля Матьяша, однако надежды не оправдались. Родственник не только не помог, но еще и попытался захватить валашскую пограничную крепость Килию. При осаде Стефан был ранен стрелой, тяжело заболел и отступил. Рана не заживала сорок лет, врачам, выписанным из Италии и Германии, таинственно не удавалось попасть ко двору господаря, и в результате причиной смерти Стефана спустя годы стала именно валашская стрела. История, по меткому замечанию исследователей, «дракулескная»[145], то есть анекдотически-загадочная, колдовская. Не счел нужным ввязываться в войну и Матьяш, хоть получил от римского папы деньги на крестовый поход против турок. Оставшись без союзников, Влад тем не менее продолжал войну, но силы были неравны: валашский господарь потерпел поражение и оказался во владениях венгерского короля, бросив разгромленную армию.

Жесток Дракула был патологически даже по тем мрачным временам. Жесток и к врагам, и к союзникам, и к подданным: рубил головы, сжигал, сдирал кожу, принуждал к людоедству, варил заживо, вспарывал животы, сажал на кол и т. д. Дракула особенно преуспел в сажании на кол, войдя в историю Румынии с прозвищем Цепеш – «Прокалыватель», «Насаживатель на кол» (по сведениям исследователей, прозвище Цепеш впервые встречается в 1508 г. в письме венгерского короля Владислава)[146]. Колья различались – в зависимости от социального статуса приговоренных – по длине, диаметру, цвету, из них составлялись прихотливые геометрические фигуры, нечто вроде «сада пыток».

Православная Валахия – по причине конфессиональной родственности – должна была восприниматься на Руси как «своя» страна, однако автор «Сказания» описывает типичный «антимир», где идеально «грозный», то есть скорый на суд, государь установил жестокую, но справедливую систему управления. Валахия явно изображается не как реальная территория, но как «тридевятое царство», в котором – что непредставимо в реальном мире – перед судьей-властителем равны мирянин и священник, знатный и простец, богатый и бедный. Не раз указывалось[147], что описание Валахии напоминает турецкие – мусульманские, «неверные»! – порядки (кстати, установленные Мехмедом Завоевателем), как их позднее пропагандировал (ссылаясь на слова молдавского воеводы Петра Рареша) И. С. Пересветов. И показательно, что Пересветов также неоднократно использует термин «гроза» (ср. знаменитые слова «турецкого царя» в «Сказании о Магмете-султане»: «Без таковыя грозы не мочно в царство правды ввести»)[148].

По замечанию Я. С. Лурье,

весьма популярной была в средневековом фольклоре и легенда о жестоком феодале, пригласившем к себе нищих и затем приказавшем сжечь их. Легенда эта рассказывалась, в частности, о двух майнцских епископах Гаттоне I и Гаттоне II; она была воспринята и рядом писателей – вплоть до Р. Саути и В. А. Жуковского в XIX в. Любопытно, что анекдот этот имел совершенно различную окраску в сказаниях о Гаттоне и в «Повести о Дракуле»: легенда о жестоком епископе кончалась суровым Божьим судом над злодеем – его пожирали крысы; в повести Дракула не получал никакого возмездия за свою расправу с нищими, и последнее слово предоставлялось «зломудрому» князю, который сам объяснял и оправдывал свой поступок[149].

Симптоматично, что английский дипломат Дж. Горсей передавал аналогичную историю, приуроченную к правлению Ивана Грозного и изложенную с совершенной симпатией: «праздным нищим» и «притворным калекам» «было объявлено, что они могут получить милостыню от царя в назначенный день в Слободе. Из нескольких тысяч пришедших 700 человек – самых диких обманщиков и негодяев – были убиты ударом в голову и сброшены в большое озеро на добычу рыбам…»[150]. Действительно, планомерная ликвидация нищих, больных, стариков дополняет образ Валахии как «антимира» с «грозным» государем и рационально устроенным обществом. В утопии все работают, каждый – на своем месте, а значит, неработающих там не должно быть, их следует удалить физически. Кроме того, жестокое уничтожение слабых указывает на сатанинскую природу Дракулы: как известно, благотворительность в Средние века почиталась не столько социальной, сколько религиозной добродетелью властителя.

Сатанинское «зломудрие» Дракулы проявляется и в «остроумной» мотивировке убийства «нищих и странных»: фактически господарь выполняет их собственную, буквально понятую волю – быть «беспечальными на этом свете» и ни в чем не нуждаться. Ведь мертвым ничего не нужно.

Парадоксально, что в «Сказании» Венгрия – католическая страна – последовательно противопоставляется православной Валахии как норма – аномалии. Если персонаж из Венгрии попадает в Валахию, он всегда из мира ценностей общепринятых и не нуждающихся в пояснении оказывается в небезопасном «антимире», где все «наоборот» и все зависит от «зломудрого» и «грозного» демиурга.

В эпизоде с монахами не важно, что они – «латинские», важно, что они – монахи, а значит, тот, кто готов «учинити мучеником» одного из них, – мучитель, то есть тиран. И Бехайм прямо именует Дракулу «тираном» (tirann, стих 271), обвиняет в том, что воевода «совершал злодеяния против Бога» (wider Got, стих 950), и оценивает победу турок как Божью кару. Можно предположить, что в «Сказании» подразумевается концепция тираномахии, которую, в частности, использовал гонитель «жидовствующих» Иосиф Волоцкий и которую Федор Курицын – если принимать атрибуцию ему «Сказания» – сознательно оспаривает в полемике с монахами, «дерзавшими учить 〈…〉 великого государя, как надо управлять государством»[151]. Однако Дракула не просто «великий государь», он – повелитель утопического «антимира», и его поступок с монахами скорее свидетельствует о солидарности «Сказания» с представлениями о преследователях церкви как мучителях. Вообще, Валахия – своего рода аргумент от противного.

Иноземная номенклатура золотых монет – «50 дукат злата» – вполне объяснима, и не только тем, что действие «Сказания» развертывается в Валахии. На Руси XV в. золотые монеты – в отличие от серебряных – практически не чеканились, при надобности пользовались «золотыми» иностранного происхождения (гульденами, флоринами – достоинством в дукат), в частности «золотыми угорскими»[152]. С этой точки зрения показательно, что нумизматам известен «уникальный русский „золотой“ – подражание венгерскому дукату середины XV в., с изображением св. Владислава – патрона Венгрии и государственного герба последней, но с именами Ивана III и его сына Ивана Молодого»[153].

Южнославянское слово «сиромах» – крестьянин, человек из народа, подданный – было распространено в Валахии, что снова указывает на устные рассказы как источник сведений автора «Сказания». К примеру, валашский господарь Лайош Басараб – постоянный противник Дракулы – ходатайствовал перед магистратом города Сибиу за своего подданного – «человека сиромаха» Дмитрия[154].

Что касается самого анекдота, то здесь Дракула демонстрирует привычные качества «зломудрого» правителя. Он устраивает идеальный быт подданных, на этот раз взявшись регулировать рабочие отношения внутри семьи, и одновременно острит, буквально реализуя словесный образ «безрукой» – ничего не умеющей женщины.

Сходная сцена присутствует в стихотворении Бехайма (стихи 171–176):

Автор древнерусского «Сказания» и немецкий мейстерзингер диагностируют, что Дракула испытывал патологическое чувство к крови – «услаждение», или Lust. Однако, согласно науке чернокнижников, кровь была дополнительно нужна для совершения магических обрядов (ср. рассказ Кальме о священнике, который совершал все образцовые грехи – сожительствовал с «воображаемой женой», во время литургии не произносил нужных слов, «для какого-то безбожного употребления сосал кровь детей»[155]. «Бывший соратник Жанны д’Арк, Жиль де Ре (1400–1440), по возвращении в свои владения Машекуль и Тифож увлекся алхимией, пытаясь с помощью исследований крови найти секрет философского камня. В нем пробудились самые порочные инстинкты, что привело к гибели в страшных муках 300 детей»[156]. Не исключено, что и «кровавые гекатомбы» Влада Цепеша воспринимались аналогично: ему полагалось быть изощренно жестоким, сладострастно экспериментировать с человеческим телом и кровью.

Убийство Дракулой «мастеров» вызвало у Я. С. Лурье неожиданные «эстетические» ассоциации: «Рассказ 〈…〉 перекликался с широко распространенным в мировом фольклоре рассказом о тиране, приказывающем убить или искалечить работающих на него мастеров; такая же легенда рассказывалась впоследствии в России об Иване Грозном и строителях церкви Василия Блаженного»[157]. Однако изготовление бочек все-таки едва ли сопоставимо со строительством замечательного храма, и более адекватным представляется истолкование, связанное с другим фольклорным мотивом, которое к тому же разрешает недоумение, почему именно здесь автор «Сказания» вспомнил о дьяволе. Дело в том, что эпизод с «мастерами» прямо указывает на колдовские, сатанинские атрибуты воеводы. Согласно фольклорным представлениям, клады прячут разбойники и колдуны, «разбойники используют волшебные предметы, едят человеческое мясо, умеют превращаться в зверей и птиц, им ведомы „запретные слова“, которым повинуются люди, животные и предметы 〈…〉. Фольклорные грабители не только умеют грабить, они знают, как хранить награбленное. Такое знание доступно не всякому смертному и, судя по фольклорным текстам, есть знание вполне волшебное»[158]. «По народному поверью, – поясняет В. И. Даль слово „клад“, – клады кладутся с зароком и даются тому только, кто исполнит зарок»[159]. С «демонической» точки зрения достойно внимания, что в румынских преданиях одной из причин «неупокоенности мертвеца» бывают спрятанные им при жизни сокровища[160]. Действительно, ценность золотых монет и украшений не определяется только их реальной стоимостью: это, как указывает В. Я. Пропп, «утратившие свою магическую функцию предметы из потустороннего мира, дающие долголетие и бессмертие»[161]. В «Сказании» все прямо названо своими именами: автор как бы расшифровывает миф, подчеркивая, что валашский господарь не просто тезка дьявола, но и действует словно колдун, по определению с дьяволом связанный.

Автор «Сказания» здесь неточен. Никакого сражения, судя по всему, не происходило. Разгромленный войском Мехмеда Завоевателя, Дракула – с небольшой свитой – искал в Венгрии убежища, когда был неожиданно схвачен королем Матьяшем Корвином, союзником и сюзереном. Новым господарем стал другой сын Влада II Дракула – Раду Красивый (1462–1473), а Дракуле король инкриминировал предательский сговор с турками. Историки спорят о том, насколько обоснованно было обвинение (например, Р. Флореску и Р. Макнелли полагают основную улику – письмо Дракулы туркам – венгерской подделкой[162], в то время как Ф. Бабингер – подлинным документом)[163], но в любом случае Матьяш сумел оставить у себя папские деньги, избежав под благовидным предлогом нежелательной тогда войны с Турцией. Зато сведения о «своих», предавших воеводу «по крамоле», историки оценивают как достоверные и свидетельствующие об информированности автора (см. ссылки на румынские источники[164]).

Упоминание о королевском замке Вышеграде, что расположен от Будина (Будапешта) на расстоянии, которое дано в иноземной системе измерения (мили, то есть приблизительно версты), соответствует биографической ситуации Курицына как гипотетического автора «Сказания». Будучи посланником в Венгрии, он знал тамошние реалии – в отличие от «антимирных» реалий Валахии – и сообщает о них русскому читателю с сохранением местной специфики.

В тюрьме Влад оставался более десяти лет и получил свободу, лишь перейдя в католичество. Авторам немецких печатных брошюр это его деяние послужило поводом к некоторому оправданию Дракулы, соответствуя «распространенному сюжету о злодее (разбойнике, тиране), исправившемся после крещения и покаяния»[165], что, возможно, объясняет наличие этих брошюр «в монастырских библиотеках и в числе книг, принадлежавших лицам духовного звания»[166]. У румын же, напротив, существует поверье: православный, отрекшийся от своей веры, становится вампиром[167] (ср. суждение М. Элиаде о том, что «страх перед возвращающимися мертвецами и вампирами» возникал как результат «коллективной паники», «исключительных бедствий вроде эпидемии или краха космической и исторической упорядоченности»)[168]. Возникновение этого верования, видимо, обусловлено механизмом своеобразной «компенсации»: переходя в католичество, православный, хотя и сохранял право на причащение Телом Христовым, отказывался от причастия Кровью, которое в католичестве есть привилегия клира. Соответственно, вероотступник должен был стремиться компенсировать «ущерб», а коль скоро измена вере не обходится без дьявольского вмешательства, то и способ «компенсации» выбирается по дьявольской подсказке. В XV в. тема вероотступничества была особенно актуальна. О степени накаленности конфликта свидетельствуют слова Стефана Молдавского, обращенные к Ивану III: «…от двою сторон поганьство тяжкое, а от трех сторон ркучи християне, але мне суть хуже поганьства»[169]. Именно тогда гуситы воевали со всем католическим рыцарством, отстаивая право причастия «хлебом и вином для всех верных христиан», и как раз тогда, когда отец Дракулы стал «рыцарем Дракона», главным противником ордена были не турки, а мятежники-гуситы[170].

Получается, что зловещая репутация вампира, на которой Стокер построил роман «Дракула», могла складываться еще при жизни валашского воеводы, и если отложилась в рассказах о его жизни неотчетливо, то по той причине, что была «закодирована» на фольклорный манер[171]. Современники вполне могли видеть в Дракуле упыря, однако следует учитывать, что – в отличие от нынешнего представления о вампире – в XV в. упыря считали колдуном, чернокнижником, обязательно заключившим союз с дьяволом ради благ мирских[172]. Такому колдуну-вампиру вполне подходила и жажда крови, необходимой для демонических церемоний. Любопытная параллель есть в русской литературе: колдун-оборотень из повести Н. В. Гоголя «Страшная месть» – вероотступник, причем именно перешедший в католичество, и он – подобно Дракуле – хранит в земле несметные сокровища.

Женившись на родственнице Матьяша Корвина, Дракула в 1476 г. – при поддержке Венгрии и Молдавии – вторгся в Валахию с намерением вернуть престол, который с 1474 г. занимал Лайош Басараб. До конца года Влад в третий раз вернул себе контроль над княжеством, захватив Тырговиште.

Эпизод носит отчасти «смеховой» характер. Не имея возможности «работать» с человеческим материалом, Дракула переключается на животных и воспроизводит привычные виды казней и пыток: сажает на кол, обезглавливает, сдирает кожу. Вполне последователен – в этой перспективе – переход к ремеслу портного, то есть дальнейшее (на фоне людей и зверей) упрощение материала, к которому господарь прилагает «мучительские» навыки: «работа» с неодушевленным материалом.

«Звериный» эпизод не имеет аналогов в других версиях истории Дракулы, что примечательно в связи с «венгерской» гипотезой происхождения древнерусского «Сказания». Если автор собирал сведения при дворе Матьяша Корвина, он мог узнать и «анекдот», ходивший по «месту заключения» валашского воеводы. Также уникальность «анекдота» позволила специалистам предположить, что Стокер – среди прочих источников – обращался к «Сказанию». Персонаж его романа «Дракула» – попавший под гипнотическое влияние вампира безумец Ренфилд, – находясь в доме для умалишенных, ставит там неординарные эксперименты, ловит мух, кормит ими пауков, пауков скармливает птицам, а птиц ест сам, что правомерно счесть трансформацией мотива пыток зверей в темнице.

Согнанный Владом с воеводского престола, Лайош Басараб продолжил борьбу за власть, найдя опору в Турции. Дракула принял вызов. В решительном сражении недалеко от Бухареста он погиб (не позднее начала 1477 г.), а его соперник вернул престол. Обстоятельства смерти Дракулы толком не выяснены, и сведения, сообщаемые «Сказанием», практически уникальны. Есть основания предполагать, что «ближние» Влада обратили копья против господаря по соображениям страха и мести. Правдоподобна и «турецкая» версия: в «Сказании» об этом ничего не говорится, но из других источников известно, что мертвого Дракулу обезглавили и голову послали султану – в Стамбуле ее выставили на всеобщее обозрение. Но при всем том воины Дракулы действовали именно так, как обычай предписывал поступать с вампирами: тело кровопийцы надлежало пронзить острым оружием, а голову – непременно отделить от туловища. С этой точки зрения характерна также история могилы Дракулы[173]. Влад был похоронен недалеко от места гибели, в православном Снаговом монастыре, которому его род покровительствовал (согласно местному преданию, на территории монастыря располагалась пыточная тюрьма Цепеша). В 1930-е гг. археологи провели вскрытие могилы, но нашли там только следы осквернения – мусор и кости животного. Зато неподалеку обнаружилась идентичная по размерам безымянная могила, где лежали скелет без черепа и остатки одеяния, подобающего валашскому господарю. Интересно, что первый раз Дракулу похоронили напротив алтаря, а второй – если найденные останки принадлежат ему – под каменными плитами пола, похоже, с той целью, чтобы входящие попирали прах Цепеша. По мнению исследователей, осквернили могилу и «перезахоронили» Дракулу монахи Снагова монастыря, причем на рубеже XVIII–XIX вв., то есть как раз тогда, когда румынский поэт И. Будай-Деляну писал «Цыганиаду». В этой ироикомической поэме Дракула, возглавив армию цыган, борется с турками, злокозненными боярами и – вампирами[174]. Известно, что Будай-Деляну использовал в поэме фольклорные сюжеты, потому указания на связь Дракулы с вампирами и цыганами особенно важны. Цыгане издревле считались народом мистическим, народом гадалок и колдунов, а в том, что будай-деляновский Дракула не вампир, но противник вампиров, ничего удивительного нет: обычный для фольклорно-мифологического сознания сюжет-«перевертыш» – герой сражается с собственной ипостасью.

Приведенный пассаж прямо свидетельствует о пребывании автора, сопровождаемого какими-то спутниками, в Венгрии. Это и послужило «внутренним доказательством» при атрибуции «Сказания» Федору Курицыну, который в 1482 г. «с своими товарищи» посетил Матьяша Корвина, исполняя поручение великого князя Ивана III договориться «о братстве и о любви» (то есть о союзе против польского короля Казимира Ягеллона) с венгерским королем[175]. Во время их посольства – «при» них – умер тот сын Дракулы, который находился при епископе города Вардана (или Варадина Великого, ныне – город Орядя в Румынии); только русское «Сказание» свидетельствует о его кончине. Вообще, насколько можно судить, специалисты не располагают информацией ни о венгерской жене Дракулы, ни об их детях. Лично видели русские послы в Будине и другого сына Дракулы – Михаила, который позднее, в 1508–1509 гг., правил в Валахии, демонстрируя наследственную жестокость. Он остался в истории как Михня Злой.

Успешно проведя венгерские переговоры, Федор Курицын – на обратном пути в Москву – в 1484 г. посетил Стефана Великого, молдавского господаря (1457–1504). Показательно, кстати, что информированный автор «Сказания» безразлично именует Стефана то молдавским властителем, то валашским. Видимо, в отличие от Молдавии, с которой у Руси складывались тесные отношения (дочь Стефана – Елена Волошанка – выйдет замуж за наследника Ивана III), Валахия оставалась страной легендарной, «антимирной».

Очевидно, при дворе Стефана, давнего (и почти верного) союзника Дракулы, автор «Сказания» почерпнул дополнительные сведения о валашских воеводах. Влад Монах, о котором идет речь в «Сказании», – это брат Дракулы, благодаря активнейшему содействию Стефана Великого взошедший на престол Валахии (1481, 1482–1495). Автору, вероятно, важно закончить повесть о «зломудром» воеводе эпизодом с его «достойным» преемником – государем-расстригой, женившимся на вдове убитого предшественника.

Итак, «Сказание» специфично тем, что основано на сведениях, собранных за границей, вдобавок, может, за границей и создавалось. «Русский посол, приехавший до августа 1485 г., – суммирует Я. С. Лурье, – имел полную физическую возможность написать это произведение на основе устных рассказов, услышанных во время пребывания в Будине, Варадине и Молдавии. Задержанный в 1484 г. в Белгороде (Аккермане, то есть в Турции. – Примеч. авт.), посол получил и вынужденный досуг для письменных занятий»[176].

Относительная пространственно-временная приближенность автора «Сказания» к описываемым событиям отразилась и на лексике: опираясь на «анекдоты», которые рассказывали иноземцы (или в иноземной среде), он в собственном тексте сохраняет иностранные слова («поклисарь», «сиромах»), а также – сталкиваясь с неразрешимыми переводческими трудностями – прибегает к «потенциальным словам», к словотворчеству («зломудрый»). Неудивительно, что «Сказание» до определенной степени достоверно.

Но важно учитывать, что автор, описывая Валахию, сведения собирал в Венгрии (и, возможно, в Молдавии). Валахия оставалась для него «незнаемой» страной, что не компенсировалось даже конфессиональной общностью: католическая Венгрия в «Сказании» зримее и понятнее, чем православная Румыния. Более того, Валахия прямо мифична, ведь автор ориентировался на устные «анекдоты», в которых информация «кодировалась» по фольклорно-мифологическим законам.

Румыния изображена сказочным – вне каких-то особых «этнографических» подробностей, без имени столицы – государством, где реализована утопия «грозного» царя. Короче говоря, Валахия – это страна Дракулы и «дракулических» (вроде Влада Монаха) воевод, а Дракула – демонический государь со всеми подобающими атрибутами: жестокостью, остроумием, даром колдуна.

Образ Дракулы отнюдь не формулируется как альтернатива привычному на Руси образу властителя. Правдоподобнее здесь другая логика, напоминающая позднейшие сочинения Пересветова. Дракула – повелитель «антимира». Его кровожадную изощренность европейцы воспринимали в качестве некой восточной экзотики, абсолютно неуместной в «цивилизованной» державе. Когда во время войны Алой и Белой Розы Джон Типтофт граф Вустерский (1427–1470) – на дипломатической службе при папском дворе в 1457–1459 гг. он стяжал «значительную славу в самой Италии своими образцовыми латинскими ораторскими речами»[177] и, вероятно, там же наслушался об эффективных «дракулических» методах[178] – посадил на кол мятежников, то его самого казнили за поступки (как гласил приговор), «противные законам данной страны». Но у «аномального» государя есть чему поучиться. Государю «нормальной» Москвы, к примеру, не худо бы освоить навыки «грозного» – жестокого, но справедливого – управления[179]: что получалось у «зломудрого» Дракулы, еще краше смотрелось бы на Святой Руси.

Кроме того, не исключено, что Курицын не просто фиксировал слухи и подобную фольклорную информацию, но также осознавал магический подтекст «Сказания о Дракуле». Здесь необходимо напомнить о другом его сочинении – «Лаодикийском послании». Послание начинается цепочкой загадочных афоризмов, где первое слово каждого последующего повторяет первое слово предыдущего: «Душа самовластна, заграда ей – вера. Вера – наказание, ставится пророком. Пророк – старейшина, исправляется чудотворением…» и т. д.[180] За афоризмами следует таблица из 40 клеток, в каждой из которых помещено по две буквы – красная (киноварь) и черная. Буквы, включенные в квадраты, заменяют друг друга, что образует шифр, который использовал Курицын, подписывая послание своим закодированным именем. И содержание текста, и магия алфавита, и прижизненная репутация – все свидетельствует о специфических интересах автора, которые могли помочь ему при осмыслении образа государя-чернокнижника.

В заключение стоит отметить, что на Руси, несмотря на разгром еретиков и исчезновение Курицына, «Сказание» охотно читали и копировали вплоть до XVIII в., а в XVI в. некий монах из Волоколамского монастыря прозывался Дракула Вассиан. Если он не принадлежал к выходцам из Румынии[181], то имя (или прозвище) странного монаха заставляет задуматься о причудливом отношении русских к его знаменитому тезке.

Какой смысловой ореол окружал в ту пору мирское имя или прозвище Дракула? Как его воспринимало русское ухо – как бранное, уничижительное, нейтральное или почетное? Высказываемся за последние оттенки, и вот почему. Оно принадлежит к ряду «литературных» имен русского ономастикона – таких, как Плакида… Китоврас… Уруслан… Езоп… К этому же ряду относится русское мирское имя Бова… Сонм «литературных» имен XVI в. – это сонм образцовых персонажей, собор героев, богатырей, мудрецов, пусть и не безупречных с церковной точки зрения. Нет никаких оснований полагать, что Дракула среди них – белая ворона… Контекст «исторического» среза также не позволяет приписывать прозвищу Дракула пейоративный оттенок. Как известно, в общественном сознании валашский князь достаточно рано стал ассоциироваться с Грозным[182].

Именно в непременной связке с Грозным Дракула впервые проник в новую русскую культуру. Характеризуя литературу в канун воцарения Ивана Грозного, Н. М. Карамзин указал повесть о Дракуле и увенчал краткий ее реферат меланхолическим заключением: «Автор мог бы заключить сию сказку прекрасным нравоучением, но не сделал того, оставляя читателям судить о философии Дракулы, который лечил подданных от злодейства, пороков, слабостей, нищеты и болезней одним лекарством: смертию!» (том VII, глава IV)[183]. А в 1843 г. второстепенный литератор Б. М. Федоров (он увлекался древностью и общался с Карамзиным) выпустил третью часть исторического романа «Князь Курбский», где дворцовый сказочник, развлекая Ивана Грозного «сказкой о Дракуле» (со ссылкой в тексте романа на «Историю» Карамзина), завершает «сказку» карамзинской сентенцией: «Хороша строгость с разумом, хорошо правосудие – с милостью»[184].

Итак, до романа Стокера (в «исторической» перспективе) популярность Дракулы в России, как и в других странах Европы, оставалась весьма локальной: кровавый правитель небольшого государства – то ли тиран, то ли борец за справедливость. И разумеется, никакой не вампир.

А вот словесный портрет Дракулы, который оставил в сочинении «О войнах готов» (1470-е) епископ Николай Модрушский (Niccolo Modrussa; ум. 1480), видевший воеводу при дворе Матьяша Корвина: «Он был не особенно высок, но очень крепок и силен, с холодной и ужасающей внешностью, с орлиным носом, раздувающимися ноздрями, с узким багровым лицом; длинные ресницы обрамляли зеленые навыкате глаза, густые черные брови делали их грозными. Он брил щеки и подбородок, но носил усы. Вздувшиеся вены на висках делали голову больше, голову соединяла с телом бычья шея, черные кудрявые волосы ниспадали на широкие плечи»[185].