Кабальный контракт, дедлайны, сторителлинг, реакции жены, черновики, записные книжки и другие особенности работы Федора Михайловича

Наверняка многие из вас не раз слышали фразы «Это какая-то достоевщина», «Это что-то из Достоевского», «Достоевский какой-то». Не слышали при этом чего-то похожего про других писателей и поэтов. Сложно представить слова «фетовщина», «тютчевщина». Максимум – «гоголевщина», иногда – «лермонтовщина», если человеку не лень произнести это слово. А вот достоевщина встречает нас в обычной жизни: мы можем услышать про нее от своих друзей, коллег, знакомых, родных, близких, от самих себя, прочитать в новостных заметках, в комментариях под различными новостями или в постах в соцсетях. Значит, мы все, имея разный читательский опыт, очень хорошо представляем, что такое достоевщина.

Интересно, что наше понимание – то, как мы это понятие видим и используем (что фиксируется и в Национальном корпусе русского языка), и то, что каждый из нас может самостоятельно обнаружить в интернете, – не совпадает с тем, как объясняют достоевщину словари. Возьмем, например, словарь Ушакова, составленный в середине XX века. Там говорится, что достоевщина – это психологический анализ в манере Достоевского или душевная неуравновешенность, острые и противоречивые душевные переживания, свойственные героям романов Достоевского. Берем более поздний словарь Ефремовой – уже XXI век, 2006 год. Там достоевщина определяется как противоречивость чувства, душевная неуравновешенность, страдание и обреченность. То же самое фиксируется в других известных словарях.

И здесь каждый чувствует, что наше культурное понимание гораздо шире словарного, что словари не учитывают событийную составляющую, которую мы все видим за достоевщиной, из-за чего слово так активно участвует в новостях; словари не учитывают визуальный и даже осязательный опыт. Кто-то из нас может видеть достоевщину в мрачных пейзажах, напоминающих нам Петербург, или в душном лете – каждый сразу вспомнит «Преступление и наказание».

В рамках этого курса хотелось бы разобраться, что такое достоевщина и, главное, как был создан тот уникальный мир, который каждый из нас очень хорошо чувствует, прочитав хотя бы один роман Достоевского. Не будем покушаться ни на чей читательский опыт – он важен, и он у всех свой. Расскажем о том, как Достоевский создавал ту самую вселенную, с которой мы все почему-то интуитивно так хорошо знакомы. Итак, для начала разберем место творца в этом необычном мире: где там Федор Михайлович Достоевский и как он создавал вселенную, которая получилась такой яркой, узнаваемой и живучей. Организация творческого процесса влияет на сам мир. Сейчас мы поговорим о том, как жил и творил демиург и что из этого вышло.

Наверное, многие знают, что Достоевский работал на скорость. Это было связано с тем, что он зарабатывал на жизнь исключительно писательским трудом – он не первый, не последний, но, наверное, один из самых известных профессиональных литераторов, у которых не было другого заработка. Не то что билет за границу, не то что одежду, а даже еду – он все обеспечивал себе исключительно писательским трудом.

В разные годы скорость менялась. Свой творческий путь он начал в 1844 году. Обычно указывают 1845–1846-й, имея в виду роман «Бедные люди». Многие читатели игнорируют тот факт, что в 1844 году Достоевский первым перевел и опубликовал на русском языке роман Бальзака «Евгения Гранде». С этого дебюта и начинается его творческая история.

1840-е годы относительно спокойные. Денег не много. Достоевский не служит и уже профессионально пишет. Какие-то деньги получает от московских родственников. Он чувствует себя относительно свободно: может позволить себе погулять, сходить с друзьями в ресторан, на бильярде проиграть несколько сотен рублей – тогда большие деньги. Но особой необходимости срочно-срочно что-то дописать и отдать в печать он не имеет.

Самые интенсивные и самые тяжелые годы в его жизни – 1860-е. Сначала он вместе со своим братом издает журналы «Время» и «Эпоха». Они выходят каждый месяц, их нужно чем-то наполнять – не только художественными текстами, но и критическими статьями. Достоевский охотно берется за работу, потому что чувствует ответственность за издание, за его идеологию, за то, как оно себя позиционирует на литературном поле, и поэтому много пишет, часто – на скорость.

Дальше в его жизни происходят несколько трагических событий, самое главное – умирает любимый брат Михаил, с которым он эти журналы заводил, и на попечении Федора Михайловича остается семья Михаила, его жена и дети. Ему же теперь обеспечивать за счет писательства не только себя, но и родственников. Достоевский начинает писать много, быстро, и это влияет на качество текста, на особую внутреннюю скорость, которую он чувствовал, когда работал, и которую можем чувствовать мы, когда читаем. То, что быстро написано, и читается быстро.

1870-е годы уже спокойные. Федор Михайлович обосновался на писательском поприще, завязал контакты, нашел особый механизм написания произведений и уже не был похож на загнанную лошадь. Плюс в это время он снова связывается с журналистикой и публицистикой, редактирует журнал «Гражданин», пишет не так много, но более внятно и более обдуманно.

Второй важный фактор творческого процесса, который влияет и на наше восприятие, – то, что основная часть больших романов (их условно называют великим пятикнижием) – не написанные романы, а романы рассказанные. Достоевский обратился к такому достаточно необычному для середины XIX века методу – стенографии – в 1866 году.

Он заключает нехороший, кабальный контракт с петербургским издателем Федором Стелловским на издание своего собрания сочинений. По очень хитрому контракту Достоевский обязывается, помимо того, что уже написано, известно и существует в читательском сознании, предоставить для издания эксклюзив – новый роман на десять листов (так он оговорен в контракте). Нужен новый эксклюзивный текст где-то на 200 страниц, за счет которого издатель будет продавать это собрание сочинений.

А если Достоевский этого не сделает до 1 ноября 1866 года, то издатель Стелловский получит эксклюзивные права на новое издание всех его произведений, будет их печатать, не выплачивая гонорары самому Достоевскому. То есть писатель рискует потерять основной источник заработка. Достоевский по стилю работы, возможно, близок многим из нас – дедлайнщик, любит работать в последний момент, думать и мечтать, фантазировать, как он напишет роман, а когда до истечения контракта остается несколько месяцев, просыпается, приходит в ужас и начинает искать какие-то экзотические решения этой проблемы.

Собственно, это и произошло в 1866 году. Подходит время сдавать эксклюзивное произведение, а его еще нет. Достоевский начинает выдумывать, что делать, и обращается к знакомым за помощью. Ему советуют нанять стенографистку, девушку (может быть, юношу, но по большей части это были девушки, для этого открывались специальные женские курсы), которая будет сидеть и записывать то, что он надиктовывает, – не переписывать с черновика в беловик, а именно быстро фиксировать устный текст стенографическими значками практически с той же скоростью, с какой он говорит.

И вот в начале октября 1866 года к нему в гости, чтобы сначала познакомиться и договориться о начале работы, приходит молодая стенографистка Анна Григорьевна Сниткина. Спойлер: будущая жена писателя. Так хорошо работали и так хорошо сработались, что в итоге он решил на ней жениться. Есть даже фильм про их знакомство и работу – «Двадцать шесть дней из жизни Достоевского», из-за которого укрепилась легенда, что писатель мог создать новый роман меньше чем за месяц. Не все в этом фильме верно и полностью соответствует биографии, но факт про 26 дней верен. Они начинают работать 4 октября, заканчивают 29 октября. Почти все время, не считая первых двух дней с пробными читками, работа идет по одному сценарию: он надиктовывает текст, она записывает, расшифровывает, он вносит правку, и потом, когда роман закончен, все переписывается и отправляется в печать. Таким образом за четыре недели они написали роман «Игрок».

В жизни Достоевского это знакомство стало одним из самых важных и ключевых, потому что, с одной стороны, он встретил спутницу жизни, свою вторую супругу (первая у него не так давно умерла), а с другой стороны, в корне изменился его писательский метод. Ему понравилось работать на такой скорости, он легко адаптировался под систему, немного ее подправил и решил в будущем только так и творить. 1 ноября они сдали рукопись романа «Игрок» издателю. А уже 4 ноября Достоевский приехал в гости к Анне Григорьевне и ее матери, чтобы договориться о продолжении работы.

И здесь пролегает большая граница, которую каждый из читателей, взяв даже сегодня томик «Преступление и наказание», может почувствовать. Начало романа Достоевский писал от руки в классической, привычной нам писательской системе – черновик, беловик, какие-то исправления на полях, – а последние части он уже рассказывал. Анна Григорьевна записывала, расшифровывала, отправляла в печать. Приведу несколько цитат из ее дневников – позже она вспоминала систему их работы с романом «Игрок» и последними частями «Преступления и наказания».

Я приходила к Федору Михайловичу к двенадцати часам и оставалась до четырех. В течение этого времени мы раза три диктовали по получасу и более, а между диктовками пили чай и разговаривали.

<…>

<…>

Чем дальше шло время, тем более Федор Михайлович втягивался в работу. Он уже не диктовал мне изустно, тут же сочиняя, а работал ночью и диктовал мне по рукописи. Иногда ему удавалось написать так много, что мне приходилось сидеть далеко за полночь, переписывая продиктованное[1].

Так начиналась их работа – в будущем она видоизменилась. Супруги жили немного в разном темпе. Федор Михайлович был классической совой, работал по ночам. Он делал наброски для первой или следующей главы своего романа, ложился спать уже где-то под утро. Анна Григорьевна, наоборот, утром просыпалась, занималась домашними делами, если они были в заграничном путешествии, шла осматривать город, в котором они на тот момент жили. Встречались они где-то около обеда, следовал совместный прием пищи, а дальше – совместная работа. Она садилась записывать, а он ходил по комнате и диктовал то, что распланировал ночью. Дальше он шел по каким-то своим делам, делал визиты, если они находились в Петербурге, где много знакомых, или гулял, если они были за границей, как в конце 1860-х годов, во время их медового месяца. Она в это время расшифровывала, переписывала набело то, что ими было сделано. Он приходил домой, она возвращала ему рукопись, и далее для него начинался новый этап работы: он вносил правку, менял какие-то прилагательные, переставлял слова местами, убеждался в том, что именно это он хотел бы видеть в данной главе или фрагменте текста, и принимался делать заметки уже к следующим частям, а она в это время ложилась спать. На следующий день все повторялось.

Таким образом они работали с 1866 по 1881 год. Эту манеру написания, точнее надиктовки, произведений они распространяли не только на художественные тексты, но и на публицистику. В составе того же «Дневника писателя» многие произведения именно надиктованы Достоевским и записаны Анной Григорьевной. Что-то он писал сам – в зависимости от того, в одном городе находились супруги или нет.

Особый стиль создания текстов требовал и особого отношения к черновикам и планам. Достоевский записывал на чистых листах или в записной книжке, например, какие-то сложные сцены будущего произведения. Они у него уже сложились в таком виде, потом он их просто читал с листа. Но в своих черновиках и планах он оставлял очень много места для импровизации и сочинял на ходу, пока рассказывал супруге.

Достоевский был одним из первых художников-писателей, которые использовали стенографию. О его методе узнали, пытались повторять, но ни у кого не прижилось. Метод связывали именно с фигурой Анны Григорьевны – такой культ жены великого русского писателя. У всех великих русских писателей разные жены, каждая несет свой крест – у Анны Григорьевны был еще профессиональный, специфический. Говорили, что успех работы Достоевского в таком стиле связан не только с механикой (он пользуется стенографией), но и с тем, что есть женщина, которой все это нравится, которая все это делает, и половину работы действительно выполняет она. У других писателей не было такой Анны Григорьевны – поэтому у них не было и стенографии.

Именно на диктовку у них, по воспоминаниям Анны Григорьевны, уходил стандартный час. Похоже на лекции, которые мы слушаем сейчас (представьте, что лекция часовая). Может, плюс 10–15 минут. Записали, расшифровали – получится приличный объем текста. Много работал сам Достоевский, ведь то, что занимало его время вечером и ночью, нужно было исправить, все-таки перечитать рукопись глазами, а не только стенограмму посмотреть, внести правку, вспомнить, что у тебя было раньше, как звали героев, где они находились, чтобы ничего не напутать, и сделать заметки на следующую главу.

Здесь важно, что работа была ежедневной. Над какими-то большими кусками текста они могли трудиться без выходных несколько дней подряд – просто жили в таком графике. Да, потом случались паузы. Если мы говорим про период с 1867-го по 1871-й, когда они находились в заграничном путешествии и таким образом писали романы «Идиот» и «Бесы», иногда выдавались недельные паузы, когда Достоевский уезжал, например, в другой город поиграть на рулетке. Но подобные перерывы были скорее экстраординарной ситуацией. Как только супруги снова оказывались вместе, график работы, ставший частью их совместной жизни, восстанавливался.

Подобный стиль работы рождал и особые отношения с читателем. Мы знаем, что у всех писателей были первые читатели, которые смотрели на черновик, высказывали свои суждения, потом шла какая-то дополнительная правка. В случае с Достоевским первый читатель не просто знакомился с текстом – он присутствовал в момент создания и мог тогда же своей эмоциональной реакцией повлиять на творческий процесс. Рассказывая о том, как создавались, например, «Братья Карамазовы», Анна Григорьевна говорила, что плакала, когда записывала определенные главы, и Федор Михайлович на это эмоционально реагировал: либо воодушевлялся и начинал диктовать громче и увереннее, либо замирал, спрашивал, как на нее повлиял текст, и, скорее всего, учитывал ответ.

Все мы чувствуем разницу между текстом, прочитанным с экрана ноутбука, с экрана смартфона, и живой историей, которую нам при личном общении рассказывает тот же человек, который написал текст. Эмоция, другое построение фраз, другой темп. И, возможно, именно поэтому Достоевский так по-особенному действует на читателей – и восприимчивых, и не очень восприимчивых, – как будто книга не существует отдельно от нас, а голос рассказчика звучит в голове. Возможно, с этим связана особая магия Достоевского.

В 1870-е годы более сложным становится круг его знакомств, появляется большое количество читателей, которые хотят с ним общаться, и он начинает, например, принимать активное участие в публичных чтениях. Люди, которые слышали его вживую, говорили, что он имел особый талант рассказчика, который заключался даже не в голосе, не в интонациях, а в умении распределить эти интонации и силы по тексту; чаще всего начинавшееся тихо чтение, очень интимное, потом, к пиковому моменту, выходило на громкие интонации. Он поражал всех не тем, как он может прочитать и построить предложение, а тем, как он держит весь текст.

Самые яркие воспоминания – о публичных чтениях рождественского рассказа «Мальчик у Христа на елке». Жутковатое произведение, хотя это рождественский рассказ, который должен, наверное, надежду вселять, показывать светлое в нас. Рассказ про бедного мальчика, который замерзает петербургской зимой на улице и то ли в предсмертном бреду, то ли уже перенесясь душой оказывается у Христа на елке, вместе с такими же замученными, бедными, несчастными детьми и их матерями. Рассказ жутковатый, но, по воспоминаниям современников, публичные выступления Достоевского с ним были абсолютным хитом, потому что он очень хорошо чувствовал свой текст – где и какую интонацию нужно сделать – и производил этим рассказом потрясающее впечатление.

Отдельный интерес составляют записные книжки и условные дневники Достоевского. Он писатель необычный, особенно для тех, кто знаком с тем, как жил и творил Лев Николаевич Толстой или Александр Иванович Герцен – писатели, которые любили писать дневники, у которых, помимо рукописей, писем, еще была некая записная книжка, где фиксировались события жизни.

Достоевский дневники не любил. Можно сказать, что все его творчество и черновики к романам – это есть его дневник. Записные книжки он начал вести достаточно поздно, уже в 1860-е годы. Может быть, что-то было в 1840-е, хотя ни в переписке, ни где-то еще он это особо не отражал. Архив Достоевского 1840-х годов нам неизвестен: он был арестован по делу петрашевцев[2] в 1849 году, все его бумаги и документы были изъяты и затем, скорее всего, уничтожены.

В 1860-е годы он взял за правило все-таки носить с собой записную книжку, в которой фиксировал различные необходимые дела, например по изданию журналов. Позже в этих записных книжках стали появляться и творческие замыслы. Наследие Достоевского – 20 записных книжек: три маленькие, которые помещались в карман, их как раз принято называть записными книжками, и 17 записных тетрадей. Это уже блокноты большого формата, в которых он фиксировал идеи для будущих произведений.

Что интересно, у Достоевского никогда не было отдельной записной тетради под каждый текст: здесь я записываю идеи для романа «Преступление и наказание», здесь у меня идеи для романа «Идиот», здесь – «Бесы», а еще несколько тетрадей – на всякие другие новые необычные и интересные замыслы. Нет, записная книжка Достоевского – это сплошной текст, где соединяются его идеи к разным произведениям (иногда одновременно – к десятку разных произведений) и некоторые записи, которые говорят о бытовых делах и нуждах. Условно говоря, в записной книжке, где он отмечал наработки к «Преступлению и наказанию», он фиксирует адрес Анны Григорьевны Сниткиной, своей будущей супруги, по которому он ее может найти, если будет нужно. Творческие планы перемежаются какими-то экономическими расчетами (сколько денег отправил) и заметками о том, что нужно сделать, что купить, кому написать письма.

Сам творческий процесс от этого выглядит интересно. Достоевский использовал 90 или даже 100% бумаги, которую предоставляла ему каждая записная книжка. Он писал, как мы все привыкли, слева направо, по строчечкам, добавлял что-то на полях, переворачивал тетрадь или листок на 90 градусов, писал сбоку, потом поворачивал еще на 90 градусов, писал уже снизу. Некоторые страницы его записных тетрадей заполнены рукописным текстом на 90 или 100%. Их очень сложно разбирать – хвала и слава тем достоеведам, которые этим занимаются. У Достоевского мелкий почерк, иногда нечитаемый. Он все-таки пишет это не для нас, а для себя.

Для примера возьмем фрагмент наработок к роману «Преступление и наказание», сюжет и фабулу которого знают более-менее все, и посмотрим, что в это время творилось в черновиках. Фрагмент озаглавлен «Еще план».

Рассказ от имени автора, как бы невидимого, но всеведущего существа, но не оставляя его ни на минуту, даже с словами: «и до того все это нечаянно сделалось».

После того как письмо, его злость, ответ, пошел на бульвар, бродил. «Нет, они должны быть счастливы!» Он не мог войти домой, надо бродить. Идея засела ему в голову.

На полях – nota bene:

Идея эта уже давно сидела у него в голове; как она забрела к нему, трудно и рассказать. Математика. Что ж, что (самая трудная глава, от автора. Очень серьезно, но с тонким юмором).

Вошел домой. Жаловаться. Сцена с хозяйкой. Вышел опять. Лизавета.

И до того все это неожиданно сделалось.

Убийство и панический страх[3].

Примерно из таких набросков в этом сложном творческом процессе начитывания и рассказывания родился всем нам известный роман «Преступление и наказание». Nota bene, которая есть в приведенном фрагменте, как раз написана на полях. Таким образом, черновик Достоевского, каждая его записная книжка, – это сплошной диалог с самим собой. Он пишет, потом перечитывает и сам себе отвечает, иногда хвалит себя – пишет, что хорошо, – иногда ругает то, что плохо, иногда задает вопросы к собственным замыслам: «А можно ли так?», «Что я тут такого придумал?»

В этих записных книжках есть разные тематические пласты. Например, он выписывает имена героев, которых хотел бы изобразить в том или ином произведении. Они часто не расписаны – это образы, отсылки к литературе, которые он не поясняет, потому что не рассчитывает, что кто-то еще, какой-нибудь читатель XX–XXI веков, обратится к этой книжке. Он это пишет для себя. Для него за каждым именем тянется клубок ассоциаций – его он фиксирует. Параллельно есть описание ситуаций, в которые могут попасть те или иные герои. Записаны отдельные фразы, начинают разрабатываться идеи.

Эти различные пласты изначально существуют в записной книжке разрозненно. Потом он, очевидно, перечитывает то, что было сделано, и что-то из этого соединяет и склеивает, например героя, какой-то образ, имя (вот этот клубок ассоциаций) и фразу, которую герой может произнести. Или ситуацию, в которой герой может оказаться. Из разрозненных слов складываются абзацы, какие-то кусочки, которые потом переносятся в большой план, где герои, изначально существовавшие отдельно, встречаются и начинают как-то взаимодействовать.

Есть в этих записных книжках и рисунки, маргиналии на полях. Если у Достоевского на листе бумаги есть свободное место, он не оставляет его, а заполняет рисунком. Все, наверное, визуально помнят рукописи Пушкина – профили, головки, иногда коты. У Достоевского была своя система. Он рисовал лица, дубовые листочки, готические витражи или крыши, шпили готических соборов и оставлял каллиграфические надписи. Когда ты смотришь на саму записную книжку, рисунки кажутся хаотическими и странными, но находятся исследователи, которые анализируют в том числе и их.

Интересно, например, что лица он рисовал в основном, когда работал над романом «Преступление и наказание». В этом пытаются усмотреть какую-то логику: вот он рисует, условно, Соню, здесь он замахивается изобразить портрет Раскольникова, а это, возможно, Свидригайлов. Пока эта работа не привела к какому-то успеху, но факт остается фактом: некая визуализация или раздумье о лицах, головах и так далее характерны для Достоевского в момент работы над «Преступлением и наказанием».

Дольше всего в его рукописях остается каллиграфия. Он уходит от своего мелкого писательского почерка и начинает хорошо, гладко выводить отдельные слова. Есть понятные моменты в его рукописях, где он пытается обозначить новый замысел, что вот здесь ему пришла идея для какого-то другого произведения, а не того, что он все это время – страниц 20 – разрабатывал. И он каллиграфическим почерком выводит потенциальное или рабочее название этого текста. Есть загадочные истории: например, он рисует какое-то изображение и начинает окружать его каллиграфически написанными словами.

Но не все свои замыслы Достоевский так отделяет друг от друга каллиграфией, каким-то еще указанием. По-хорошему, на его записные книжки можно смотреть как на один сплошной замысел, из которого он в итоге выделяет некоторые сюжеты.

Мы знаем, что в период с 1865 по 1881 год были написаны пять больших романов, повести, малая проза в составе «Дневника писателя» (и как части журнала «Гражданин», и как отдельного издания) и полемические и нехудожественные тексты из того же «Дневника». Все это многообразие – жанровое, тематическое, сюжетное – умещалось, перемежаясь, в одних и тех же записных книжках. Несмотря на то что Достоевский написал много, это в разы, может быть, в десятки раз меньше, чем он планировал написать. За этот период в его записных книжках фиксируется порядка 40 неосуществленных замыслов, и большая часть из этого – романы; не повести, не рассказы, не маленькие статьи, а именно развернутые произведения со сложной структурой и большим количеством сюжетных линий.

Если говорить именно про то, что могло стать романами, то, помимо пяти написанных, за последние 15 лет творчества Достоевский хотел бы создать, наверное, еще 13–15 произведений. Некоторые замыслы фиксируются достаточно подробно. Два самых главных из них – это романы «Атеизм» и «Житие великого грешника». Оба были задуманы примерно в конце 1860-х годов. Первые заметки к «Атеизму» появляются в записных книжках в 1868 году, а к «Житию великого грешника» – в 1869-м. Масштабные замыслы. «Атеизм» должен был рассказывать про русского человека порядка 40–45 лет, который внезапно потерял веру в Бога. Достоевский хотел написать роман-путешествие: герой, потерявший веру, колесит по России, оказывается в разных локациях, встречается с разными людьми, разными социальными группами и идеологами, а закончиться все должно было хеппи-эндом и обретением веры.

«Житие великого грешника» иногда смешивают с «Атеизмом». Ошибка в меру грубая, план у произведения совсем другой. Это скорее роман воспитания и жизнеописание героя начиная с его 13 лет. Ребенок-атеист ведет себя нехорошо, и его отправляют в монастырь. Здесь уже не путешествие – скорее, герой сидит на одном месте, но через этот монастырь как ключевую точку притяжения проходят представители разных социальных групп и идейных течений.

Ни один из этих романов не написан, но идеи и из «Атеизма», и из «Жития великого грешника» не были потеряны Достоевским, они выужены из записных книжек и отправлены в другие произведения. «Житие великого грешника» отчасти вселилось в роман «Бесы» – в Николая Всеволодовича Ставрогина, а очень многое от «Атеизма» в итоге попало в романы «Подросток» и «Братья Карамазовы».

Итак, особенности создания вселенной Достоевского – то, что творилась она на скорость, иногда – под дедлайн. Творилась не только на бумаге, а как живая речь, от человека к человеку. Пусть это были писатель и его стенографистка, а позже – писатель и его супруга: наличие живого слушателя не могло не повлиять на текст и потом и на нас.

И главное: на определенном этапе у этой вселенной пропали внутренние границы. Это сплошной мир идей, задумок, героев, имен, из которых чудом и иногда насильно, заставляя себя, писатель выуживал отдельные сюжеты, все-таки доделывал их, превращая в большой роман, но написать он хотел гораздо больше. Кажется, он так и мыслил свою вселенную: все персонажи связаны – каждый из них не существует отдельно в своем романе и не заперт в книжном переплете. Герои Достоевского пересекались и жили в одно время и в одном месте.