– Бригада восьмая, врач Огурцова, фельдшер Болтунов! Бригада восьмая, врач Огурцова, фельдшер Болтунов! – кричал громкоговоритель, беспощадно вырывая нас с обеда.

Я с грустью посмотрел на гречку с курицей, а они – на меня. Еда только-только успела разогреться. Чай тоже печально булькнул и начал демонстративно остывать – когда мы вернемся на ужин, он уже покроется тоненькой корочкой льда.

– Ну, поехали, – проворчал я, убирая почти не тронутый обед обратно в холодильник.

На сигнальном талоне значилось: «Парализовало». Черт, если это инсульт, то сейчас опять будут проблемы с поиском помощников, готовых спустить пациента из квартиры в машину. Почему-то это всегда одна и та же проблема: как только попросишь родственников помочь найти двух, а лучше трех мужчин, так оказывается, что во всем доме живут либо старики, либо младенцы. При этом в соседней комнате часто смотрит в экран какой-нибудь детина лет двадцати. Почему-то большинство людей уверены, что врачи и фельдшеры скорой – это силачи-циркачи, которые должны вдвоем дотащить до машины порой сильно упитанных родственников. Интересно, как они себе это представляют? Хотя в данном случае утешал тот факт, что квартира была на первом этаже. Проблемы с поиском помощников имеют определенную закономерность: вероятность найти мужчину падает прямо пропорционально высоте этажа. Лифт эту статистику практически не меняет.

Нас встретила молодая женщина и тут же затараторила, не переводя дух:

– Мама замедленно отвечает! А еще невпопад! Только звуки какие-то мычит! И руками, и ногами шевелить не может – только дергается, когда я пытаюсь ее поднять! Один раз даже задела меня и ударила! Смотрите, синяк скоро будет!

От ее трескотни у меня уже начала побаливать голова. «Ну что ж, сейчас зайдем и сами все увидим», – подумал я.

Пациентка лежала на кровати. Нельзя сказать, что она была очень худой, но явно не страдала от избытка веса.

– Что случилось? – доктор Огурцова, а в жизни Анна Сергеевна, подошла к женщине и потрогала ее руку.

Я мельком оценил: кожа у пациентки была влажная, я бы даже сказал, липкая, а еще бледная и холодная. Я почти уже знал, с чем мы столкнулись, и сразу полез за глюкометром.

– Измерьте ей глюкозу, – спокойно подтвердила мои догадки доктор и принялась заполнять карту вызова.

Дочь снова затараторила:

– Утром мама поела кашу. Поела часов в шесть. Сказала, что ей нехорошо и слабость какая-то одолела. Ну, пошла полежать. А потом, часа через четыре, вот так вот себя начала странно вести. Я не могу понять, что она говорит! Ну послушайте сами!

Больная попыталась что-то сказать, но у нее получилось только нечленораздельно промычать.

Блеснул скарификатор, и на фоне белой кожи пальца появилась яркая алая капля. Выглядело неожиданно красиво. Вспоминались японские стихи про кровь на белом снегу. Или сказка про Белоснежку. Глюкометр пикнул и бесстрастно показал уровень глюкозы: 1,5 ммоль/л.

– У-у-у, да ваша мама основательно уронила себе сахар, – прокомментировал я.

– Она диабетик? – уточнила Анна Сергеевна, не отрываясь от карты.

Дочь кивнула.

– На инсулине?

– Да.

– Она сама себе колет инсулин?

Пока врач опрашивала, я решил сразу набрать в шприц необходимые препараты. К счастью, необходимость в госпитализации пока отпала сама собой. Пациентов, выведенных из гипогликемической комы после восстановления сознания и стабилизации сахара, обычно оставляем дома с активом в поликлинику[7].

Опытные диабетики, зная, что у них может так сильно упасть глюкоза, очень осторожны с инсулином и всегда при себе носят либо конфету, либо кусочек хлеба, чтобы в случае чего быстро съесть и избежать комы.

Обычно этих мер хватает. А тут что-то пошло не так. Странно.

– Давно у вашей мамы диабет?

– Ой, да нет, – дочка нахмурилась, вспоминая, – месяца два назад перевели на инсулин.

– Понятно, – кивнула Анна Сергеевна. – Дима, глюкоза на двадцатке, струйно.

А я уже набрал ее и искал место для инъекции. Вены у пациентки были… сложными. В локтевом сгибе их ожидаемо не было видно. Поэтому кисть и предплечье теперь – мне в помощь. Но не тут-то было: немногочисленные вены были тонкими, как нитки, и извилистыми.

При попытке поставить даже самый тонкий катетер они моментально «прятались» или лопались. Я уже начал нервничать. Наконец мне удалось найти едва заметную венку в основании ладони, которая хотя бы дарила надежду, что выдержит. Катетер с трудом, но поставлен, глюкоза медленно введена. «Теперь, – подумал я, – через несколько минут пациентка очнется, и мы будем свободны».

Плохие вены – печально известная особенность многих диабетиков. Постоянно повышенный уровень глюкозы разрушительно воздействует на весь организм, особенно на мельчайшие сосуды (микроангиопатия) и нервы (нейропатия). Из-за этого нарушается питание тканей, портится зрение (диабетическая ретинопатия), изменяются болевые ощущения, заживление ран замедляется… Жаль, что далеко не все пациенты понимают, насколько коварно и опасно это заболевание, и порой относятся к нему легкомысленно. Не прошло и пяти минут, как у пациентки прояснился взгляд, и она осмысленно посмотрела на нас.

– Что… что произошло? – слабым голосом спросила она.

– Вы сегодня утром инсулин сколько кололи? – уточнила Анна Сергеевна.

– Не помню… Я делаю себе сначала длинный, а потом перед завтраком короткий, – неуверенно ответила пациентка.

Стало ясно: вероятно, женщина случайно ввела себе оба инсулина короткого действия и получилось то, что получилось.

– Дима, измерьте еще раз глюкозу, – распорядилась врач.

Скарификатор, кровь, глюкометр… Прибор завис на секунду, а потом выдал сообщение. Я очень удивился

– Вы себя сейчас хорошо чувствуете? – спросил я, не отрывая ошеломленного взгляда от пациентки.

– Да не особо. Слабость. Сильная. В голове шум. Как вата. И очень сильно болит. Спать хочу.

– Нет-нет-нет, – забормотал я, торопливо показывая врачу экран глюкометра.

На нем значилось: «HI» (Ошибка измерения. Уровень глюкозы выше 33,3 ммоль/л). Анна Сергеевна резко подняла брови.

– Перемерь. Такого быть не может.

– Вот именно, не может, – эхом ответил я.

Еще укол, еще капля крови. Глюкометр упрямо выдал тот же результат:

«HI». Да как такое возможно?!

– У нее только что был один и пять? – переспросила врач, и в ее голосе впервые зазвучало беспокойство.

– Точно, один и пять.

– Хм. Срочно ставим воду! – Анна Сергеевна быстро достала фонендоскоп и приступила к осмотру. Тем временем пациентка начала потихоньку, как говорят в медицине, «загружаться» – погружаться в сонливость, терять ясность сознания. Получился абсурд: едва выведенная из гипогликемической комы, женщина стремительно входила в гипергликемическое состояние.

Я мгновенно зарядил капельницу физиологическим раствором и подсоединил ее к катетеру. Только я открыл регулятор потока, как раствор буквально потек в вену с огромной скоростью – кровь пациентки была густой, как сироп, и вена жадно всасывала жидкость. «Еще немного, и вместо крови у пациентки потечет патока», – промелькнула тревожная мысль. Я спешно передал дочери пакет с физраствором со словами: «Держите выше!» – и тут же пошел измерять давление, перемеривать сахар, заодно пытался разбудить пациентку, не позволяя ей уснуть.

– А что происходит? Ей же вроде стало легче! Из-за чего она снова засыпает? – залепетала в панике дочь.

Ее трескотня внезапно выдернула меня из состояния сосредоточенности. У меня есть особенность: когда я с головой ухожу в рабочий процесс, все посторонние разговоры и звуки отступают на десятый план, и я их просто не воспринимаю. Только процесс здесь и сейчас. Ее голос пробил этот барьер.

Давление у женщины было запредельно высоким: почти двести на сто. И показатели сахара бешеные: с заоблачных тридцати трех ммоль/л в течение каких-то десяти минут они снизились до более-менее приемлемых двадцати, и пациентка постепенно приходила в себя. Едва половина пакета с физраствором влилась в вену, а уровень сахара уже упал до двенадцати. «Ну все, – понял я, – поездка в больницу неизбежна». Это была форменная неразбериха.

В конце концов женщина более-менее пришла в себя. Почти за час нам удалось стабилизировать сахар на относительно безопасных двенадцати ммоль/л. Но двигаться она по-прежнему не могла – не чувствовала нормально ни рук, ни ног. Точнее, ощущала онемение и слабость, шевелить ими могла с огромным трудом. О том, чтобы добраться до машины своими силами, не шло и речи. К моему удивлению, в этом доме все же нашлись мужчины. Видимо, «формула этажей» имеет исключения для первого этажа. Они аккуратно помогли нам уложить женщину на мягкие носилки, и мы поехали в больницу.

Настоящие приключения начались в приемном покое эндокринологического отделения.

– Вы вообще с ума сошли? – едва взглянув на наши бумаги, набросилась молодая врач-эндокринолог. – Я не буду принимать ее с сахарами двенадцать! Это типичный амбулаторный больной!

– Но у нее только что были ниже двух! – попытался возразить я.

– И что? Мне вам рассказать, как лечить гипогликемическую кому? – раздраженно отрезала она. – Или вы не знаете, что таких пациентов после выхода из гипо оставляют дома?

– Вы могли бы дослушать меня? – ледяным, но очень спокойным тоном перебила ее Анна Сергеевна.

– Я вижу, что вы мне привезли пациентку с компенсированным сахаром! – еще более жестко парировала эндокринолог. – Я принимать ее не буду! Тоже мне, таксисты!

Она пренебрежительно махнула рукой и уже приготовилась развернуться, как Анна Сергеевна не выдержала и рявкнула:

– У нее от струйного введения всего двадцати кубов глюкозы сахара взлетели выше тридцати трех в течение пяти минут!

– Так зачем их лить в таком количестве! Ну, полечили? Снизили? Молодцы! Оставляете дома! – ехидно бросила эндокринолог, лицо ее покраснело от гнева. Пациентка лежала на каталке, тихо стонала от головной боли. Она по-прежнему почти не могла двигать руками и ногами и растерянно смотрела вокруг.

– В каком количестве?! Двадцать кубиков сороковки – это стандарт! – ошарашенно воскликнула Анна Сергеевна. – А потом сахар так же резко обрушился на одном физрастворе!

– Ну я тогда не знаю, – раздраженно отмахнулась эндокринолог, – она поликлинический больной. У меня и так гора работы, а вы еще это привозите! – брезгливо поморщилась она, решительно направляясь к двери.

– Может, вы будете повежливее? – не выдержал я, – вы это все говорите при пациентке! И вас не смущает, что на фоне таких диких скачков глюкозы у нее давление под двести и она не может шевелить конечностями?!

– Ну так ставьте инсульт и катитесь в неврологию! – прошипела врач и вышла, со всего маху хлопнув дверью.

Мы с Анной Сергеевной остались стоять посреди кабинета с нашей пациенткой, находившейся в полубессознательном состоянии. Сказать, что мы были в шоке – ничего не сказать. Внутри меня все кипело от этого непрофессионализма и откровенного хамства. Перед нами был не врач, а капризный ребенок в белом халате, только что покинувший стены института, но уже возомнивший себя светилом.

– Что делать будем? – мой голос прозвучал глухо в гнетущей тишине кабинета.

– Напишу подозрение на острое нарушение мозгового кровообращения, и вези к неврологам, – с горьким раздражением бросила Анна Сергеевна, выводя в сопроводительном листе необходимый, но не совсем соответствующий действительности диагноз.

В приемном покое неврологии нас тоже встретили без восторга.

– Вы что, будете сюда везти все головные боли города? – ворчливо прорычал дежурный невролог, не глядя на бумаги. – А дальше что? Вы совсем с катушек слетели?

– Вы можете сначала на нее взглянуть?! – не выдержала Анна Сергеевна. – Ваш коллега с эндокринологии считает, что это ваш пациент, а не ее! Он сказал «ставить инсульт и везти к вам»!

Врач побагровел и, нехотя вскочив со стула, недовольно подошел к каталке. Он бегло, без особой аккуратности, начал проверять рефлексы, грубо поднимая и отпуская ее руки. Слабые пальцы еле-еле сжимались на его ладони, но силы не хватало, руки беспомощно падали.

– Ладно, оставляйте, – буркнул он сквозь зубы и поставил размашистую подпись на карте вызова. – Но имейте в виду, через пару часов она отсюда вылетит, – зачем-то добавил он пророческим тоном.

Но это нас уже не касалось. Главное: ее приняли. Тем более я был уверен, что с такими симптомами и анамнезом пациентку все-таки госпитализируют.