Бабочка Vanessa, разумеется, приводит на ум кое-кого другого. После своей гибели Шейд, по всей видимости, не только постигает ошеломляющую глубину замысла, вплетенного в его жизнь и искусство, но и узнает, что автором этого замысла была его дочь. Он не просто находит Хэйзель «где-то живой», но и видит, насколько она расцвела и насколько щедро обогатила его после своей смерти.
Шейд однажды сыграл в игру миров, построив по принципу контрапункта рассказ о последнем вечере Хэйзель. Теперь, за гранью смерти, он убеждается в том, что и Хэйзель играла с ним в такую же нежную, но куда более удивительную игру миров. Даже если некий верховный игрок и ограничил ту доску, на которой должна была разыграться партия жизни и смерти Шейда, даже если он поставил на нее необходимых «единорогов из слоновой кости и фавнов из эбена» в лице Кинбота и Грея, Шейд видит, что Хэйзель воспользовалась всеми доступными ей ходами сполна. Она вдохновила земблянские видения Кинбота и с их помощью подтолкнула отца к созданию его последнего и лучшего творения, по-своему оттенив его личные знаки – «звено-зерно», застекленные (paned) рифмы и крылатые образы; вспорхнув перед Шейдом в обличье бабочки Vanessa, она одарила его концовкой поэмы.
При жизни Хэйзель была раздражительна и нелюдима. Хотя ее спальня находилась рядом с кабинетом отца, разговоры, подобные семейной беседе о «Четырех квартетах» Элиота, были редкостью. Шейд ощущал силу воображения Хэйзель («У нее были странные страхи, странные фантазии, странная сила / Характера»; 344–345), но никогда не догадывался о направлении ее мыслей. После смерти Хэйзель взрывается творческой энергией, не находившей выхода при ее жизни, и посылает ударную волну запоздалой любви отцу, вызывая в нем такое сильное поэтическое горение, которое только смерть в состоянии погасить. Но и после смерти Шейд прибавляет сюжетную линию Градуса к земблянскому сюжету Хэйзель в знак восхищения сотворенным ею миром и в знак благодарности за дарованное ею вдохновение.
Набоков слишком умен, чтобы дать нам возможность проникнуть в сознание Хэйзель или Шейда после того, как они оказываются по ту сторону: дальше Зембли, «страны отражений», мы не видим ничего, даже сознавая, что Шейд как-то продолжает жить за «ложной лазурью». Однако, позволяя заметить влияние мертвой Хэйзель на отца и его соседа, равно как и влияние духа Шейда на Кинбота, Набоков подсказывает нам, что трансформация сознания и даже полное изменение условий его существования после смерти может изменить курс чьей-то жизни самым необыкновенным, непознаваемым образом.
Набоков слишком умен и для того, чтобы разыграть перед нами спектакль воссоединения Шейда с дочерью в загробном мире. Он лишь намекает на трансцендентность личности, на ее неуничтожимость в смерти, но не пытаясь что-то обнаружить в непроницаемой запредельности, а показывая, как сама запредельность обнаруживает себя по эту строну. В мире смертных Кинбот пребывает в отчаянной, хоть и добровольной, изоляции, но после смерти и Хэйзель, и ее отец оказываются способны сострадать ему, превратить его горести в краткую вспышку вновь пережитого триумфа. Хэйзель, прежде замкнутая и неподатливая, теперь инстинктивно действует сообща с Шейдом, прослаивая историю приближения Градуса историей побега Чарльза II14. Каким-то образом Хэйзель и ее отцу удается преодолеть все барьеры, отделявшие их друг от друга и от Кинбота, и при этом не только не изменить своим предпочтениям (ее страсть к отражениям и жалость к отвергнутым женщинам; его страсть к контрапункту и контролю, темы стекла и крыльев), но и предоставить Кинботу полную свободу самовыражения.