Каждая из четырех частей романа «Бледный огонь» по-своему очаровывает, по-своему озадачивает и является очередной органической фазой стройного повествования, но почему вообще Набоков решил написать роман в виде предисловия, поэмы, комментария и указателя имен? Один из ответов на этот вопрос очевиден: замысел «Бледного огня» многим обязан комментированному переводу «Евгения Онегина», над которым Набоков работал с 1949 по 1957 год1. В первом издании этого труда вводный материал занимает 110 страниц, перевод пушкинского романа – 240, комментарий – 1087, указатель имен – 109; всё вместе в четыре раза больше «Бледного огня», но более или менее в тех же пропорциях.
В разработке плана «Бледного огня» Набокова должна была привлекать сама трудность изложения сюжета, точнее, нескольких переплетающихся сюжетов в пределах столь пресного академического построения, как предисловие – произведение – комментарий – указатель. В отличие от многих современных романистов, при всем своем новаторстве сохраняющих верность традиционной романной форме, – к примеру, от Джойса, который «переключает» стили от главы к главе в «Улиссе», или от Вулф, которая меняет фокусировку и ритм от фрагмента к фрагменту в романе «На маяк», или от Фолкнера, который в «Шуме и ярости» передает повествование то одному, то другому герою-рассказчику (мимоходом вводя моду на немотивированные скачки от одного повествовательного голоса к другому), – в отличие от них Набоков всегда придумывает такие истории, которые требуют изобретения новой, неожиданной формы. Так, все целиком положение Кинбота и Шейда – безуспешные попытки Кинбота заставить Шейда рассказать его историю в стихах, которые сам он писать не может, решение Кинбота рассказать свою историю в Комментарии к поэме Шейда, когда он понимает, что Шейд не оправдал его надежд, – все это может быть показано только в рамках той формы, которую Набоков изобретает для «Бледного огня».
Читатели часто приходят к заключению – особенно если они знакомы с набоковскими твердыми литературными суждениями и его негодованием в комментариях к «Евгению Онегину» по поводу всевозможного абсурда, навязанного Пушкину его переводчиками и интерпретаторами, – что форма «Бледного огня» и деятельность Кинбота-комментатора превращают роман в своего рода развернутую сатиру, продукт писательского презрения к литературоведению, последовательное высмеивание глупости литературоведов и читателей («Бледный огонь» и правда пародия на кошмар литературоведа). В лице Кинбота мы сталкиваемся с исследователем, который игнорирует само исследуемое произведение, целиком фокусируясь на своих собственных интересах и заявляя при этом об уникальном, никому не доступном знании автора как человека (который ни с кем больше не был так близок) и об исключительном доступе к его произведению (которого никто больше не видел), а также утверждая при этом, что он не просто вдохновил автора на создание этого произведения, но довел недоработанное произведение до ума, приблизив его к изначальному замыслу, к тому, о чем этот текст должен был рассказать на самом деле.
Хотя Комментарий Кинбота – кошмар литературоведа, Набоков был далек от того, чтобы считать любые попытки изучения литературного шедевра изначально абсурдными или бесполезными. Некоторые читатели простодушно решили, что в набоковских комментариях к «Евгению Онегину» есть что-то от метода Кинбота. Единственное, что их сближает, это красочность, хотя богатейшая палитра набоковского комментария – это результат глубокого, кропотливого исследования. Набоков посвятил годы интенсивного труда – часто работая с девяти утра до двух часов ночи – исследованию «Евгения Онегина» в библиотеках Гарвардского и Корнеллского университетов, причем делал он это, находясь в расцвете творческих сил, пришедшемся на десятилетие между началом работы над «Лолитой» и окончанием «Бледного огня». В том же самом году, когда Набоков обратил внимание на фатальную слабость свиристелей к оконным стеклам, он писал Катарине Уайт: «Я не могу дождаться того момента, когда закончу мой огромный пушкинский опус и смогу возвратиться к сочинительству. Чудовище с лихвой переросло размеры, в которые я хотел заключить его изначально, но теперь я рад, что не испугался задачи, поставленной перед собой восемь лет назад. Труд этот не только сделает “Евгения Онегина” доступным иностранному читателю, но также даст читателю американскому, равно как и читающему по-английски русскому, уникальное и всестороннее исследование предмета»2.
Ничуть не принижая труд комментатора, Набоков предавался этому труду с упоением, надеясь подарить читателю такое издание «Евгения Онегина», «которое будет настолько верно оригиналу, насколько наука и искусство могут это позволить», открывая для себя, что «чем эта работа труднее, тем восхитительнее»4. Жаждая вернуться к сочинительству, он надеялся, что конец работы над «Евгением Онегиным» уже близок, но по-прежнему продолжал находить все новые материалы: «С Пушкиным должно было быть покончено давным-давно, – сообщала Вера Набокова в конце 1956 года, – но он постоянно делает новые открытия»5. «Но какие вещи я нахожу, какие открытия делаю!» – восклицал Набоков в письме к другу три месяца спустя6.
В «Бледном огне» Набоков попытался воссоздать для своих читателей атмосферу волшебства художественного открытия, которую постоянно чувствовал, изучая «Евгения Онегина». Он много думал об открытии, о восхищении, которое оно вызывает, об усилии, без которого оно невозможно. Форма «Бледного огня» требует, чтобы мы сразу становились не пассивными, а активными читателями, следовали хотя бы за некоторыми из перекрестных ссылок, сравнивали как расхождения поэмы и Комментария, так и случайные увязки между ними, возвращались, пусть мысленно, от статей Указателя к соответствующим примечаниям. Мотивируя творческого и любознательного читателя, который впервые открывает его роман, Набоков добивается того, чтобы, обнаруживая очередной сюрприз Кинбота, читатель чувствовал воодушевление, а не сопряженное с этим обнаружением усилие. Даже если на этой первоначальной стадии мы осознаем некоторые пробелы в нашем восприятии романа (значит ли вообще что-нибудь послание, полученное в «Зачарованном амбаре»? Что представляют собой «королевские регалии»?), Набоков чуть ли не за руку подводит нас к находкам, имеющим первостепенное значение, – к обнаружению источника названия поэмы Шейда, например. Результаты нашей любознательности и работы воображения делают неспособность Кинбота отыскать хоть что-нибудь, что могло бы пролить свет на темнóты «Бледного огня» Шейда, еще более смешной.
Набоков знает, что настоящий комментарий к литературному шедевру – результат тяжелой, самоотверженной работы. Требования, которые предъявляет к читателю его «Бледный огонь», становятся все строже по мере того, как роман начинает вознаграждать читательские усилия, несмотря на то что Кинбот даже не старается соответствовать требованиям, стоящим перед исследователем поэмы Шейда. Одержимый Земблей, он не утруждает себя поисками источников тех или иных образов и скрытых цитат, оказывается не в состоянии объяснить явления природы, социальные и культурные реалии, о которых говорит поэт. Кинбот не пытается понять Шейда, его искусство и его мир: он осуждает его нежность к Сибилле, считает, что посвященные ей строки 246–292 имеют лишь «структурное значение, как переход к теме их дочери» (прим. к стр. 246), и сожалеет что «портрет Хэйзель <…> слишком растянут и разработан в ущерб некоторым более богатым и редким темам, которые он вытеснил» (230/191).
И все же серьезные – и потешные – недостатки Комментария Кинбота в гораздо меньшей степени являются элементами сатиры, чем обличительными мазками созданной Набоковым колоссальной картины Кинботова эгоизма, разительно оттеняющей написанный приглушенными тонами портрет Шейда. Истинный смысл построения романа в форме поэмы и комментария открывается здесь, в контрастном сопоставлении поэта-домоседа и комментатора-безумца.
Набоков мог задумать «Бледный огонь» в ходе работы над комментарием к «Евгению Онегину»7, но его роман намного глубже сатиры на труд литературоведа. Действительно, перед нами в высшей степени литературное произведение, но если это и комментарий к другому произведению – это и размышление обо всей истории литературы, о переходе от рыцарского романа к реализму, от героев старого типа, чью славу хочется разделить читателю, от королей древних сказаний, список которых Кинбот жаждет пополнить своей персоной, к современному образу художника как простого человека, к обывателю Шейду, существующему в скромной реальности и находящему в себе достаточно мужества и самообладания, воображения и любопытства, нежности и доброты принять неизбежность своей смерти, своих потерь, как прежних, так и предстоящих.