ГЛАВА 22

НОКС

Я не отходил от постели Дэнни уже несколько дней.

Тёплые, пляшущие блики каминного огня в углу отбрасывают оранжевое сияние на её бледную кожу. Печаль клеймила каждое мгновение, что я проводил рядом с ней. Дэнни не должна быть здесь. Она должна быть там, наверху, подставлять лицо солнечному свету, не зная тревог и забот.

Последние несколько дней только это и стоит перед глазами: она — свободная. Она совсем не похожа на ту женщину, что вошла в Цирк той памятной ночью. Тёмные, пугающие синяки проступают на её землистой коже, а синие вены стали отчётливее — заклятие Связывания берёт своё.

Или, возможно, это нечто иное, совершенно чуждое, заявляет на неё свои права изнутри.

Я ухаживал за ней как мог, но тошнотворный смрад крови Бешеных всё ещё витает в воздухе. Я не раздвигаю шторы, словно ограждая её от остального мира навечно. В нашем собственном пространстве, вдали от всех в этом проклятом королевстве.

Снова и снова я прокручиваю в голове всё, что рассказала мне Селеста о Деймоне, всё, что он говорил. А ещё Бетти… Мы не видели её с тех пор.

Так много вопросов, так много мотивов, требующих размышлений. Только мне начинает казаться, что я стою на пороге понимания, как ответ ускользает, словно вода сквозь пальцы. Всё кажется тщательно срежиссированным: важные элементы грандиозного плана намеренно скрыты от меня — до тех пор, пока архитектор этого замысла не соизволит приоткрыть завесу.

Мне это не нравится. Как бы я ни презирал вампирский двор, я — грёбаный наследник, и никто больше не посмеет утаивать от меня правду.

Дверь спальни открывается. Я даже не удосуживаюсь посмотреть на незваного гостя; мой взгляд принадлежит только ей.

— Сын. — А вот это сюрприз. — Твоё увлечение этой девчонкой начинает перевешивать долг наследника.

— Убирайся, — бормочу я, отказываясь взглянуть на отца. Отблески пламени танцуют на лице Дэнни, пленя меня. Успокаивая.

— Ты не сможешь вечно прятаться от обязанностей. Ты должен выйти из этой комнаты и встретиться с Пятёркой. Те слухи, что они распускают… Это отравляет двор.

Моя голова резко поворачивается к нему.

— Думаешь, мне есть хоть какое-то дело до твоего сраного двора? — рычу я. — Я не покину эту комнату, пока она не очнётся! И было бы неплохо, если бы ты наконец сделал что-то со своими так называемыми друзьями. Армии Бешеных было приказано убить то, что принадлежит мне. Включи свою тупую башку и правь. Сделай хоть что-то, хотя бы раз в своей жалкой, одинокой жизни.

От отца исходит волна ярости. Комната, кажется, вот-вот треснет под гнётом его тяжёлого взгляда — взгляда, которого я когда-то так боялся. В детстве он всегда был жёстким человеком, тем, кого не стоило выводить из себя. Но сейчас? Передо мной стоят лишь хрупкие кости да искажённое, самовнушённое безумие. Как он может не замечать, что прямо у него под носом назревает переворот — выше моего понимания.

— Именно по этим причинам ты мне нужен, сын. Мне нужно, чтобы ты был там, со мной, единым фронтом. Ни у кого не должно оставаться сомнений, кто займёт моё место, когда я больше не смогу… — Он сгибается пополам, захлёбываясь хриплым, раздирающим грудь кашлем.

— Единым фронтом? Мы никогда не были едины. Может, когда-то давно, когда твой разум не был отравлен властью и завистью, но сейчас… — Я усмехаюсь. — Этот мир и все его обитатели могут сгореть дотла, мне плевать.

Отец, корчась от боли в желудке, поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ты всегда знал, что у твоей силы есть предел. Таково было соглашение, которое ты заключил с ведьмами, создавшими нас. Этому должен прийти конец. Всё, что ты делаешь сейчас, эта отчаянная возня за выживание — тщетно.

Отказываясь признать, что он может быть прав, я снова поворачиваюсь к Дэнни. Её пальцы подрагивают на животе. Облегчение пронзает меня, словно удар тока, но я сохраняю маску равнодушия.

— Оставь меня. Сейчас же. Она приходит в себя, и я не хочу, чтобы ты создавал ей лишний стресс. Я вернусь ко двору, как только она поправится — и ни секундой раньше.

Он не двигается с места.

— Ты ведь думаешь, что я слеп, правда?

Я по-прежнему не смотрю на него. Не могу.

— Она твоя пара, не так ли? Девушка, обладающая такой невероятной силой. — У меня в жилах стынет кровь, маска грозит треснуть. — Ты собственник, Нокс. Это всегда было очевидно. Но это другое. Она другая.

На меня снисходит смирение.

— И что же ты сделаешь с этой информацией, отец?

Я слышу шорох его одеяний, когда он немощно направляется к выходу.

— Если завтра я не увижу тебя при дворе, я объявлю об этом всему городу. Устрою грандиозное празднество, пожалуй. И напишу приглашения кровью.

Шантаж. Как предсказуемо. Если вампиры что-то и ненавидят больше, чем самих себя, так это то, что кто-то другой смеет найти искру счастья в этом холодном, тёмном мире. И вот я здесь, без иного выбора, кроме как прогнуться под прихоти отца. Если у кого-то из Пятёрки под командованием целая армия Бешеных, у Дэнни нет ни единого шанса, сколько бы силы она в себе ни взрастила.

Дверь мягко щёлкает, закрываясь за отцом, но его предупреждение повисает в воздухе, превращая напряжение в комнате в нечто смертоносное.

— Можешь перестать притворяться, что спишь, — сухо говорю я.

Глаза Дэнни трепещут, открываясь, но взгляд затуманен тремя днями сна.

— Прости.

Она пытается сесть. Я мгновенно оказываюсь рядом, легко подхватывая её, усаживая так, чтобы подушки поддерживали спину и шею. Она вздрагивает от моего прикосновения, её тело, очевидно, всё ещё чутко реагирует на боль после схватки. Хотя ей и передалась малая толика моей силы, этого недостаточно, чтобы исцелиться, как это делает вампир. Место, которому она принадлежит — где-то между жизнью и смертью — имеет свои пределы и цену.

— Как долго я была в отключке? — спрашивает Дэнни, расширяя глаза при виде моего потрёпанного вида.

— Три дня.

Она ворочается на подушках.

— Блять.

— Ага.

Воцаряется тишина.

— А ты… Ты всё это время был здесь? Ты не… не питался?

Я фыркаю. Какого чёрта это первое, о чём она думает, очнувшись?

— С чего это вдруг такой сюрприз?

Её глаза бегают по сторонам, словно ей неловко от разговора, который она сама начала.

— Я… я просто… — Она смотрит на свои руки, лежащие на коленях. Снова тишина.

— Ты настолько невысокого мнения обо мне? — наконец спрашиваю я, не в силах больше терпеть. — Что я настолько эгоистичен?

— Нет, Нокс, это не…

— Да, именно так, Дэнни. Ты правда считаешь себя настолько неважной для меня? Где ещё я мог быть, если не у твоего изголовья?

Она выглядит как испуганный олень, ослеплённый фарами моего негодования.

— Но разве ты не должен быть при дворе? Как сказал твой отец? — бормочет она. — Мы ведь даже толком не сели и не поговорили о том, «кто мы друг другу». Мы не связаны по рукам и ногам. Ты всё ещё волен делать всё, что пожелаешь.

Я поднимаюсь на ноги.

— Ты, блять, серьёзно? Или это такой большой отвлекающий манёвр, чтобы я не стал спрашивать, почему ты покинула замок без меня?

— Нокс…

Я поднимаю руку, призывая её к молчанию.

— Хочешь знать, кто мы? Мы связаны друг с другом во всех смыслах, какие только можно вообразить. Где бы ты ни была — будь уверена, я последую за тобой. Нет такой армии Бешеных, чтобы удержать меня от тебя, нет такой силы, способной остановить меня, когда я иду на твои поиски.

Она делает глубокий, дрожащий вдох.

— Я так долго была одна, Нокс. Всегда только я, сама за себя. Никому не было дела, с тех пор как мама… — Слёзы наполняют её опущенные глаза, вызывая во мне ярость, какой я никогда прежде не чувствовал. Как кто-то может не любить её? Не идти ради неё на край света?

— Я просто… удивлён, вот и всё, — говорю я, и моё раздражение исчезает так же стремительно, как следующий вдох. Она наконец поднимает на меня взгляд. Я сокращаю расстояние между нами, садясь на кровать рядом и прижимаясь своим бедром к её. Моя рука скользит к её затылку, крепко сжимая — как спасательный круг. — Я всерьёз думал, что ты умрёшь от истощения. Я ничего не знаю о магии, кроме того, какую цену она требует. Я думал, что теряю тебя. И я не собирался идти в бальный зал и делать вид, что мне плевать, если ты испустишь свой последний вдох.

Я притягиваю её ближе, наши лбы соприкасаются. Узы блаженно вибрируют от этого контакта.

— Пожалуйста, никогда больше не сомневайся в моих чувствах. Я люблю тебя, Дэнни.

Её взгляд взлетает к моему. Яркие, искрящиеся изумруды, в которые, я знаю, буду вглядываться вечно — и никогда не устану.

— Ты любишь меня? — спрашивает она, и её дыхание смешивается с моим.

— Люблю.

Я не жду, что она ответит мне тем же. Дэнни так закрыта, так изранена всей этой жизнью в одиночестве, которую кто-то в этом грёбаном месте добровольно на неё обрёк. Но когда её губы нежно касаются моих, разжигая новый голод, она говорит мне всё без единого слова — без этих трёх простых, но таких желанных для меня слов.