ГЛАВА 17

НОКС

Я пожалел о своих словах в ту же секунду, как они слетели с языка.

Запах крови Дэнни меняется, а её глаза, которые ещё секунду назад смотрели на меня так нежно, так обожающе, теперь полны обвинения. Короткая дистанция между нами внезапно кажется бесконечной. Глубокая, зияющая пропасть горя разверзается в тот момент, когда до неё доходит смысл моих слов и она складывает всё воедино. Мне нужно действовать предельно осторожно. Здесь нет места ошибке. Внутри неё что-то переключилось, трансформировалось; я чувствую это через наши узы. С каждым ударом сердца по ним пульсирует необработанная, дикая, ничем не сдерживаемая мощь. Её жизненная сила кажется опасной, почти неземной.

Я делаю шаг в комнату — медленно, как хищник, коим я и являюсь. Она отступает, страшась меня, словно добыча.

Узы ненавидят это.

— Пожалуйста, дай мне объясниться. — Мой голос — едва уловимый шёпот. Чтобы показать, что я не угроза, я медленно поднимаю руки вверх в знак капитуляции, но любое моё движение лишь ещё больше её настораживает. По мере того как я продвигаюсь дальше в комнату, мой взгляд впервые с момента, как открылась дверь, отрывается от неё. Всё ясно: что это за место, что оно значит. Мы стоим в её детской спальне, в точности такой, какой она её помнит. Я ощущаю каждую эмоцию, вскипающую в её крови: от опасения и ностальгии до кислого привкуса ярости. Если бы я только держал язык за зубами…

Я знаю, что был здесь раньше, но, пытаясь воскресить в памяти ту ночь, когда Егор капля за каплей выпивал жизнь из её матери, я не помню ни детских игрушек, ни полосатых обоев. Комната была бежевой, заваленной недописанными картинами, с единственной кроватью в углу. Она была другой, но всё же я каким-то образом знаю, что это та же самая комната.

Желудок скручивает от осознания: магия подтвердила, что мы действительно убили мать Дэнни в ту ночь. Что она была последней в очень длинном роду ведьм, которые охотились на нас и обрекли меня на вечную тьму и страдания. И это целиком и полностью моя вина. Если бы я не был таким эгоистом… возможно, она была бы жива. Но магия умирала, у Пятёрки не было выбора, потому что её нужно было спасать. Они исчерпали все варианты, прежде чем попытались заставить меня взять ещё одного Фамильяра, чтобы задобрить магию крови.

Помню, как я ухмыльнулся, когда её тело рухнуло на пол, ведь уничтожение этой линии означало убийство магии навсегда — или так мы думали. По-видимому, теперь, после моего Связывания с Дэнни, она прекрасно функционирует.

— Объясниться? — Дэнни скалится, и её кровь превращается в едкую желчь быстрее, чем мне хотелось бы.

— Да. Дай мне объясниться.

Она качает головой.

— Это был ты. Ты всё это время был там. Ты убил её. Всё это время я трахалась с убийцей матери.

Её слова тяжёлым грузом повисают в воздухе. Я качаю головой.

— Нет, не я. Это был Егор. Я был лишь соучастником.

Она смеётся.

— И что, поэтому всё нормально? Ты хоть представляешь, что со мной стало, когда она умерла?

Её едкий запах выворачивает мне желудок. Или, быть может, это узы ненавидят меня и карают за каждую ужасную вещь, что я совершил, ведь теперь всё выплыло наружу. Они принуждают меня успокоить её, исполнить любую прихоть, надеясь, что она дарует мне хоть каплю прощения.

В прошлый раз, когда кто-то просил меня встать на колени и молить о пощаде, он лишился головы. Если бы Дэнни попросила меня об этом сейчас, я бы не задумываясь исполнил её волю.

— Когда она умерла, мне пришлось жить с тётей. С этой говорящей Библией, которая ненавидела меня и грозила упечь в психушку, если я не заткнусь о вампирах. Я росла одна, изгоем. Хиллсвью больше не видел во мне того же человека после того, как я кричала о вашем существовании с каждой крыши. Мне никто не верил. Ты знаешь, что это делает с ребёнком? Понимаешь, какой иной могла бы быть моя жизнь, если бы тебя в ней не было?

Изумрудные глаза Дэнни сверкают от боли и непролитых слёз. Её слова сбиваются в кашу, словно рот не успевает за бешеным потоком мыслей. Они хлещут по моему сердцу.

— И я никогда не прощу себе этого, — признаюсь я.

Я лихорадочно ищу в памяти другие отголоски той ночи. Дэнни утверждает, что видела лицо убийцы своей матери, но мы с Пятёркой обыскали каждый дюйм того дома. Там не было ни одной живой души, которая могла бы стать свидетелем нашего гнусного акта. Разве узы не должны были уловить её присутствие? Заставить меня защитить её? Защитить то, что принадлежит мне?

Что-то здесь не так. Слишком много недостающих частей, важных частей. Но кто их забрал, кто исказил мои воспоминания во что-то другое, и ради чего?

— Мне нахрен не сдалось твоё прощение, — рычит она, возвращая меня в настоящее. — Мне нужна справедливость.

И комната повиновалась.

Плюшевые мишки и куклы на полках превратились в нечто куда более зловещее. Колья. Деревянные, каждый заострён до смертоносной остроты. Понятия не имею, позволяют ли комнаты наших самых тёмных желаний совершать реальные убийства, но больше всего я боюсь, что если умру, то её некому будет защитить от гнева остальных.

Защитить, защитить, защитить.

— Интересно, — говорит Дэнни, делая осторожный шаг к полкам, уставленным рядами оружия для убийства вампиров. Она протягивает руку и хватает самый крупный кол. — Сколько понадобится кольев, чтобы убить тебя? Один? Сотня? Может, проверим?

Когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня снова, в её глазах уже пропал мой любимый оттенок зелёного. Теперь они фиолетовые — того же цвета, что были глаза ведьм много лет назад, когда они создали эту подземную тюрьму. Тот же яркий оттенок, что у настенных светильников в коридоре. Цвет магии.

— Ты должна выслушать меня, Дэнни. Что-то здесь не сходится…

Она швыряет первый кол мне в голову; я без труда уклоняюсь, и он с глухим стуком вонзается в дверь позади. Несмотря на то, что я явно на грани раскрытия какого-то грандиозного заговора, что-то в её смертоносной энергии меня возбудило. Я не отвожу от неё глаз, любуясь божественной осанкой. Она хороша, но реальной подготовки нет, это видно по её движениям. К тому же она неуклюжа и действует слишком грубо, хотя и сильнее обычного Фамильяра.

— Хватит с меня этих ядовитых слов. Ты лгал мне.

Я пожимаю плечами.

— Технически — не лгал. Я просто не рассказал тебе всех деталей. Но если позволишь, я хочу объяснить тебе всё сейчас.

Её глаза сужаются, пока она выбирает другой кол.

— С меня хватит объяснений.

Я уклоняюсь от второго кола, который вонзается в дверной косяк рядом с первым. Теперь она как зверь — дикая и опасная, словно сирена в красивом платьице.

— Наши воспоминания об убийстве твоей матери не совпадают. Думаю, кто-то мог вмешаться в них, — быстро говорю я. Её рука замирает в воздухе, третий кол направлен прямо мне в сердце.

— Что?

— Думаю, кто-то управлял нашими воспоминаниями, — повторяю я. — Это единственное логичное объяснение всего происходящего. Твоё воспоминание об этой ночи сильно отличается от моего. Ты видела только одного вампира — того, кого ещё не нашла в Межмирье, в то время как я точно знаю, что нас там было четверо. Память моего отца говорит о том же — он сам мне об этом сказал.

Фиолетовый свет в её глазах слегка тускнеет, пока она обдумывает мои слова.

— С чего бы мне верить хоть одному твоему слову?

Я ухмыляюсь, понимая, что почти погасил смертоносный огонь так же быстро, как он вспыхнул.

— Не вижу у тебя другого выбора прямо сейчас.

Кол со звоном падает на пол. Дэнни молча кипит от ярости, направляясь к своей старой кровати, и садится. Через мгновение она произносит:

— Начинай говорить. И я хочу услышать полную правду о том, что ты видел в ту ночь.

Я киваю. Хотя мне нестерпимо хочется прикоснуться к ней, развеять любое недоверие, я держусь на расстоянии, присаживаясь на пол перед ней.

— Я расскажу тебе всё.

И я рассказываю. Не упуская ни одной детали. Мне невыносимо было видеть, как она вздрагивала от описания убийства. Но это необходимо. Я даже признался, что это моя вина, что мы вообще тогда туда отправились.

— Я был раздавленным, влюблённым дураком, — бормочу я, отказываясь смотреть на неё. — Если бы я только предвидел, к каким последствиям это приведёт…

А что бы я сделал? Попытался бы остановить это — один вампир против троих из Великих? Схватил бы ночью осиротевшего ребёнка и присягнул бы ей на верность? Насколько же иначе сложилось бы всё, если бы я это сделал…

В другой жизни, быть может, так бы всё и было. Я нахожу свою пару, тогда ещё ребёнка, прячущуюся в своей спальне. Говорю остальным членам Пятёрки отступить, объявляю её своей, своей подопечной; вырвать её из материнских объятий было бы жестоко. Я бы осыпал её заботой, дал бы ей то воспитание, которого она заслуживала, относясь к ней не иначе как к принцессе. Я бы оберегал её от всего на свете, вплоть до того дня, когда она захотела бы от меня большего, если бы вообще захотела. Я был бы счастлив присутствовать в её жизни в любом качестве, которое она сочтёт нужным. Её счастье — единственное, что имеет для меня значение, и, если бы я стал не более чем защитником и другом, я бы умер счастливым, осознавая, что посвятил свою жизнь тому, чтобы каждое её желание было исполнено. Дэнни с мамой жили бы здесь, в нашем Межмирье, счастливые тем, что они вместе.

Кем бы стала Дэнни без этой затвердевшей оболочки горя, что окутывала её? Горя, которое причинил ей я.

— Может, ты и пытался остановить, — шепчет она в пустоту комнаты. Я поднимаю взгляд и вижу, как слёзы катятся по её лицу, а глаза прикованы к дрожащим на коленях рукам. Возможно, сейчас она задаёт себе те же вопросы «а что, если». — Без сомнений, наши узы сильны. Мы оба мгновенно почувствовали, как нас тянет друг к другу. Может, тот, кто вмешался в наши воспоминания, пытался нас защитить.

— Никто из Пятёрки не обладает такой силой, — настаиваю я. Мне хочется схватить её за руки и целовать их, пока они не перестанут дрожать. — Никто из них не смог бы заставить меня забыть тебя. Мои чувства к тебе слишком сильны.

Она наконец смотрит на меня.

— Тогда у кого может быть такая мощь?

Я качаю головой.

— Я… я не знаю. Но, кажется, я знаю, с чего начать наши поиски.

В её глазах вспыхивает слабый огонёк былого счастья, и узы откликаются на это довольным урчанием. Возможно, в этой жизни у нас ещё есть надежда.