«…Суровый бой ведёт ледовая дружина, — голосом Вадима Мулермана пропела нам радиола, едва вы вошли в квартиру деда Жени, — мы верим в мужество отчаянных парней…» Новой пластинкой («Поёт Вадим Мулерман») Евгений Викторович похвастался перед нами ещё рано утром — заявил, что не зря прокатился в Москву. Сейчас пластинка чуть потрескивала на радиоле, которая приветствовала наше появление бравым хоккейным машем. В квартире пахло чесноком и жареной картошкой. Дед Женя вышел нам навстречу наряженный в фартук — тот самый, который во время его пребывания в Москве носила Надя. Скомандовал нам мыть руки и садиться за стол. «…Трус не играет в хоккей, — из большой комнаты прокомментировала его слова радиола. — Трус не играет в хоккей…»
Ромка сидел за письменным столом, читал книгу. Я отметил, что он сменил роман Беляева на книгу Жозефа Рони-Старшего «Борьба за огонь» — вспомнил, что эта книга (перевод Орловской) после смерти деда Жени перекочевала в библиотеку моих родителей. Воскресил в памяти те иллюстрации, которые мой младший брат нарисовал к ней тогда (и скорее всего, нарисует теперь). Мысленно пообещал себе, что однажды эти иллюстрации появятся в новом издании книги Рони-Старшего (они будут смотреться там точно не хуже нынешних). Я задал брату пару вопросов, выслушал его односложные ответы. Взъерошил ему волосы на голове и снова назвал его медвежонком. Улыбнулся: мне нравилось, когда Ромка требовал называть его не прозвищем, а по имени.
Вошёл на кухню — там уже парила в тарелках на столе картошка, прожаренная до румяной золотистой корки. Скрипнул табуретом, разлил по рюмкам из покрытой испариной бутылки «по пятьдесят граммов». Звякнули рюмки — «за встречу». «За синими Карпатами, за соснами крылатыми…» — донёсся из большой комнаты голос Вадима Мулермана. Дед Женя улыбнулся, откинулся на спинку стула — с нескрываемым удовольствием понаблюдал за тем, как мы с Надей уплетали за обе щёки пропахшую чесноком картошку. Сообщил, что в Москве его кормили «отлично»; но «домашняя» еда — всё же лучше, чем «казённая». Дед наполнил рюмки. Положил на ломоть хлеба кусок сала, на котором будто мелкие бриллианты сверкали крупные кристаллы поваренной соли.
«…Зовут её гуцулочкой, ступенчатою улочкой…» — мужским голосом пропела радиола. Мы снова звякнули рюмками — теперь уже «за всё хорошее». Мы с Надей вернулись к поеданию картошки — дед Женя неспешно рассказал нам о столичных красотах, о московской больнице (где его обследовали), об «умных» врачах и красавицах-медсёстрах. Сообщил, что в город его не отпускали — в магазин «Мелодия» на Калининском проспекте он заглянул уже перед самым отъездом. Описал, как разбегались у него глаза от представленных там музыкальных изданий. Признался, что с удовольствием «спустил» бы там всю пенсию, если бы получил её до поездки в Москву. Описал свои ощущения от полёта из Москвы в Красношахтинский — дед недолюбливал самолёты.
«…Кто ждёт тебя, гуцулочка?» — голосом Мулермана спросила радиола. Мы снова подняли рюмки. Дед заметил, что наши тарелки опустели — поинтересовался, чем мы занимались в его отсутствие. Я увидел, что у Нади на щеках вспыхнул румянец. Усмехнулся: отметил, что Надя явно подумала не о том, о чём спросил дед Женя. Хотя… у меня в голове промелькнули слова деда о симпатичных медсёстрах. Я посмотрел на деда — тот хитро сощурился, словно тоже заметил Надину реакцию на его слова. Я нарушил молчание — рассказал об особенностях моей новой работы (дед сейчас был едва ли не единственным человеком, кому я мог об этом рассказать). Сообщил о нашем походе в ресторан «Ленинград». Упомянул о дебюте Володина и Мельникова в составе ансамбля «Метеоры».
Рассказ о нашем посещении ресторана «Ленинград» прервал телефонный звонок. Я прогулялся в прихожую и снял трубку. Не без удивления услышал голос Феди Володина (только-только похвалил его — Федин голос — перед дедом Женей).
Володин поинтересовался, понадобится ли нам с Надей завтра «столик».
Я на пару секунд задумался и ответил:
— Разумеется. Зарезервируйте. Передай начальству, что мы придём.
До вечера мы прослушали две пластинки, пополнившие коллекцию деда Жени. Перебрали стопку привезённых дедом из Москвы бумаг: отпечатанные на пишущей машинке и написанные от руки результаты обследований, справки и заключение врачебной комиссии. В прошлой жизни я прочёл немало подобных записей — сам обследовался не раз. Поэтому разбирал врачебные шифровки со знанием дела: находил в них знакомые слова и даже целые «понятные» выражения. Не увидел среди этого вороха информации ни единого намёка на то, по какой причине у деда Жени двенадцатого декабря перестанет биться сердце.
Признал, что здоровье деда вполне крепкое — для его возраста. Я бы в прошлой жизни подобным здоровьем в шестьдесят шесть лет не похвастался. Хотя проблемы у нас были схожие: и давление, и колени. Вот только на предмет бесплодия я в прошлой жизни не проверялся: подобное мне просто в голову не пришло — после шестидесятилетнего юбилея. Врачебные бумажки твердили: сердце деда Жени пребывало в приемлемом состоянии и в срочном лечении не нуждалось. Я даже задумался над тем, не ошибся ли отец, когда озвучил мне в декабре прошлого тысяча девятьсот семьдесят первого года причину смерти деда Жени.
Вечером к нам явились в гости соседи: Вера и Юля Полушкины. Разговоры о будущем мы тут же свернули. Перешли к обсуждению настоящего и прошлого. Дед заявил, что мы напрасно не купили у соседки из двадцать пятой квартиры мясо. Но тут же нахмурился, когда узнал про спички в замочной скважине — пообещал, что открутит соседу Толику уши. Ухмыльнулся, когда я рассказал о скалке. Заверил меня, что Клавка и Толик — люди неплохие. «Только пить не умеют. Отсюда и все их проблемы». При этом дед Женя уточнил, что мясо соседи приносят с мясокомбината хорошее: на рынке такое не купишь — «да и дороже оно на рынке».
Дед Женя ушёл ночевать к соседям (к Полушкиным) за четверть часа до полуночи. Ромка к тому времени уже уснул. Ещё долго после ухода деда за стеной нашей комнаты орал телевизор (сперва он сообщил новости, затем транслировал концерт). Мне и Наде его шум не мешал. Даже наоборот: послужил неплохим музыкальным фоном для нашего… общения.
Концерт за стеной ещё продолжался, когда Надя прижалась щекой к моему плечу, устало вздохнула и спросила:
— Саша, может, не стоит нам в завтра идти в ресторан?
— Почему?
— Ну…
Надя выдержала секундную паузу.
— … Там мне будет сложнее обеспечить твою безопасность, — сказала она.
Я усмехнулся.
— Грохнут нас в понедельник. Так что завтра в ресторане можешь расслабиться.
— Тебе совсем не страшно?
— От чего?
— Ну… из-за Роминого предсказания.
Я повёл плечом: левым, а не тем, к которому прижалась Надя.
Шум за стеной на мгновение стих — за окном с утробным рыком промчался по шоссе автомобиль.
— Будущее можно исправить, — сказал я. — Доказано. Уже неоднократно. Говорю тебе это, как эксперт.
Надя погладила меня ладонью по груди. Я отметил, что от неё пахло ландышами. Хотя пару часов назад мне казалось: она смыла этот запах или полностью заглушила его ароматом мыла. За стеной вновь зазвучала песня — я невольно улыбнулся: эту песню я уже слышал сегодня дважды («Трус не играет в хоккей» в исполнении Вадима Мулермана).
— Саша, ты говорил, что у тебя… там, во сне были дети, — сказала Надя. — И что ты считаешь себя плохим отцом. Почему?
Я хмыкнул.
Повернул голову и взглянул на Надин лоб.
— Почему говорил? Или почему считаю?
— Почему считаешь.
— Неожиданный переход с Ромкиных рисунков на моё отцовство.
Мне показалось, что Надина рука у меня на груди напряглась.
Я снова взглянул на потолок.
— И всё-таки? — сказала Надя.
— Я так не считаю. Это просто факт. В той жизни… в том сне я был плохим отцом. Так получилось. Слишком увлёкся работой и собственными хотелками. Неправильно расставил приоритеты. Считал, что моя задача — обеспечивать семью материально. На этом свои усилия и сосредоточил. Потому что так мне было удобно. Много работал, мало времени уделял семье. Это хороший рецепт для гарантированного развода. Как оказалось. И как следствие — плохие… не слишком хорошие отношения с детьми.
— Саша, расскажи мне о своих детях, — попросила Надя. — Чем они занимались? Ну… там, в твоём сне.
— Дожидались, когда получат моё наследство.
Надя приподняла голову — её глаза блеснули.
— Кем они работали? Чем увлекались?
— Старший окончил журналистский факультет МГУ. Да только не заладилось у него с журналистикой. Времена тогда были непростые. Подался в бизнес. Я помог. Он разорился. Я снова помог. Это была моя ошибка. Приучил к своей помощи. Потом…
Я замолчал, махнул рукой.
— Теперь промотает своё наследство. На пару со своей мамой.
— А младший? У тебя же не один сын был, как я поняла?
— Младший живёт в Риге. Оппозиционер. Никем не признанный. Звонил мне раз в три месяца: «Вышли денег. Здравствуй, папа». Вот результат, когда ребёнка воспитывает только мать. Да ещё и… такая. Где только были мои глаза, когда я женился.
— Почему ты их сам не воспитывал?
— Потому что меня к ним подпускали только за деньги. Плата бралась за каждую встречу — и это помимо алиментов. Весело, да? Да и они… не горели желанием обнять папу. Только выставляли мне счета на свои хотелки: мамина школа. Вот как-то так.
Надя покачала головой.
— Ты говорил, что с третьей женой у вас не было общих детей. С этой… со Светой Плотниковой. А от второй жены у тебя дети были?
— Я о них сейчас и говорил. Двое.
Надя тряхнула головой.
— Подожди. А от первой? Первая жена тебе детей не родила? Ну… в этом твоём сне. Или я этот момент пропустила?
— От первой жены у меня были трое: два сына и дочь.
Надя поёрзала, навалилась мне на плечо.
— Чем они занимались… там? — спросила она.
— Старший сын пошёл по моим стопам, — сообщил я. — Поначалу. Окончил Химфак МГУ. В начале двухтысячных ему предложили хорошую работу в Киеве. Он переехал туда с семьёй. В последний раз я с ним разговаривал в две тысячи двадцать втором году.
За окном снова промчался автомобиль. Его дребезжание слилось с пением соседского телевизора. На пару секунд слова звучавшей за стеной песни стали неразборчивыми, но потом я услышал: «…Ленинской правдой заря Коммунизма…»
— А потом? Ты же умер… ну, твой сон закончился… в две тысячи двадцать шестом? Сын тебе четыре года не звонил?
Я покачал головой.
— Нет.
— Почему? Он ведь… не умер?
— Не знаю, — ответил я. — Мы и в тот раз поговорили нехорошо. Это ещё мягко сказано.
— Что случилось?
— Время такое наступило. Тогда. В наших отношениях.
— Саша, я не понимаю. Объясни.
— Наденька, давай не сейчас, ладно?
Я накрыл ладонью Надину руку.
Надежда пожала плечом.
— Хорошо, Саша, как скажешь. А… второй сын и дочь? Те, от первого брака.
— Второй сын отучился в Суворовском училище. Это было его решение. Потом окончил Рязанское воздушно-десантное командное дважды Краснознамённое училище имени Ленинского комсомола. Дослужился до полковника. Боевой офицер.
Мне почудилось, что Надя встрепенулась.
Почувствовал её взгляд.
— Будет генералом? — сказала она. — Я имею в виду, после того как ты… вроде бы как умер.
Я покачал головой.
— Не будет. Погиб при выполнении боевого задания. В две тысячи двадцать третьем году, весной.
«…В бурях крепка, как скала, — пропел в квартире соседей телевизор, — в грозных сраженьях врагов сокрушая…» Песня прервалась, словно у соседей вдруг отключили электричество, или сломался телевизор. Чуть слышно провыл за окном ветер.
— Дочь у меня была только одна, — сказал я. — Окончила школу с золотой медалью. Отучилась в консерватории. Прекрасно пела: была солисткой в известной группе, появлялась на экранах телевизоров. Умерла в девяносто седьмом. От передозировки наркотиков.
Я почувствовал, как дёрнулась под моей ладонью Надина рука.
Я прижал её к своей груди и сообщил:
— Пятеро внуков у меня было. Тогда. Двое — в Москве. Эти меня с праздниками поздравляли: сообщениями в соцсетях. На странички к ним заглядывал — рассматривал фотографии. Красавцы. Младшенький на Ромку был похож. В школе ещё учился.
Я улыбнулся.
Тиканье часов теперь стало отчётливым: его уже не заглушал соседский телевизор. В такт часам пульсировала в висках кровь. Надя прижалась ко мне, словно попыталась согреться; пощекотала завитками моё плечо.
— Саша, а… сейчас, — сказала она, — сколько детей ты бы хотел… чтобы у тебя родилось?
От хрипотцы в её голосе у меня по рукам пробежались мурашки. Я повернул голову — взглянул на кончик Надиного носа (он мне словно указал в полумраке направление Надиного взгляда).
Сказал:
— Сейчас я подобным планированием не занимаюсь. Не время пока. Для таких планов. Да и вообще… в понедельник нас с тобой убьют, ты забыла? Вот разгребёмся с насущными делами, тогда и подумаем… о детях и об их количестве.
В пятницу утром майор Иванов встретил нас на остановке около десятой школы. Он выждал, пока мы попрощаемся с Ромкой. Лишь тогда он распахнул перед Надей дверь автомобиля.
В салоне нас встретил привычный шипровый аромат мужского одеколона.
Иванов занял водительское кресло и сказал:
— Александр Василевич, давайте сразу договоримся. Вечером я лично отвезу вас в ресторан. Как в прошлый раз. Очень вас прошу: никакого мотоцикла. Заеду за вами в восемнадцать сорок пять. Договорились?
— Разумеется, Олег Павлович, — ответил я. — Договорились.
Пару секунд я смотрел на отражавшиеся в зеркале глаза майора КГБ.
Иванов кивнул и сказал:
— Да, мы прослушиваем телефон в квартире вашего деда. Александр Васильевич, а как иначе?
В пятницу майор Иванов впервые не задал конкретную тему для нашего разговора (точнее, для моего монолога под запись). Вместо этого он сыпал на меня вопросами-уточнениями, которые пробежались по всем уже озвученным мною темам и даже задели мою работу (ту, из прошлой жизни) — создание и улучшение литий-ионных аккумуляторов.
Олег Павлович рассеяно выслушал мои ответы: они явно предназначались не ему, а тем, кто прослушает запись позже. Но всё же изредка Иванов делал в блокноте пометки. Хотя некоторые мои ответы он выслушал с интересом: особенно когда мы вернулись к теме болезни Брежнева. Мне показалось, что пару уточнений на эту тему он озвучил лично от себя.
По возвращении домой мы снова застали деда Женю на кухне. На этот раз он испёк к нашему возвращению блины. Мы почувствовали их запах ещё на лестничной площадке — там он пробился сквозь запашок табачного дыма. Евгений Викторович поставил перед нами на стол чашки с парящим чаем (который источал ароматы мяты и смородинового листа), с довольным видом уселся на своё место под окно, понаблюдал за тем, как мы с Надей уминали блины (от «серьёзной» еды мы перед походом в ресторан отказались).
— Клавка сегодня приходила, — сообщил дед Женя. — Спрашивала, возьмём ли мы в понедельник мясо.
Я только что сунул в рот очередной блин — поэтому свой вопрос промычал.
Дед Женя расшифровал моё мычание верно.
— Обойдёмся и без её ворованного мяса, — сообщил он. — Чай не тунеядцы и не бедствуем. В воскресенье утром на рынок поеду. На городской. Возьму там, что захочу, а не то, что эти ворюги нам подсунут.
Я прожевал и заявил:
— Вот это правильно, дед. За скупку краденного предусмотрена уголовная ответственность. Мне вон КГБ скоро зарплату выплатит — я с них ещё и премию потребую. Так что не переживай, дед: проживём.
Сегодня парковка около ресторана «Ленинград» снова была заполнена престижными «Волгами» — их тут было даже больше, чем неделю назад. Олег Павлович высадил нас напротив покрытых ковровой дорожкой ступеней и покатил по улице дальше — в поисках парковочного места. Надя поджала губы, бросила недовольный взгляд на дверь, где за стеклом маячила табличка «НЕТ мест». На этот раз в её взгляде будто бы пробудилась телепатия: мы ещё не шагнули к ступеням, а дверь уже распахнулась. Навстречу нам вышел всё тот же швейцар: фирменная фуражка, изогнутые в слащавой улыбке пухлые губы. Странно, что в прошлый раз мне его взгляд напомнил о работе сканера. Сегодня глаза швейцара излучали радушие и почти искренний восторг от лицезрения наших лиц.
Швейцар нас торжественно поприветствовал, ещё с порога. Назвал и меня, и Надю по имени отчеству (на этот раз — никаких «товарищ Медведев»). Он склонился в приветственном поклоне, плечом подпёр тяжёлую входную дверь — та озадаченно пискнула пружинами-доводчиками, табличка с грозной надписью ударилась о стекло, точно изобразила аплодисменты. Я ответил швейцару наклоном головы. Надя на действия и слова работника ресторана не среагировала: она чуть поморщила нос, будто уловила в воздухе неприятный запах. Я подавил ухмылку (на мой взгляд, Надежда явно переигрывала: столичная мажорка в её исполнении выглядела как та принцесса на горошине). Надя опёрлась о мой локоть и следом за мной шагнула к ступеням, цокнула каблуками.
Я нащупал в кармане заранее приготовленную купюру и протянул её швейцару. Швейцар дёрнулся и спрятал руки за спину (дверь стукнула его по плечу). Мне показалось, что работник ресторана побледнел.
— Александр Васильевич, Надежда Сергеевна, проходите! — едва не сорвавшимся на писк голосом воскликнул швейцар. — Милости просим! Мы вас уже заждались.