Задолго до…
Белиал смотрел, как Творец вновь затевал космическую стройку на чистом холсте Мироздания —словно художник, он наносил мазки и кистью выводил узоры, только брал за основу не палитру красок, а звездную пыль и необъятную энергию любви, чья невидимая магия струилась всюду, обволакивала, придавала форму, объем, цвет, и жизнь распускалась из темноты и наполняла радостью.
Эль-Элион выступал дирижером самого грандиозного оркестра, зажигал искру жизни там, где раньше царила тишина. Космическая печь раскалялась от стремительного увеличения градуса: Хаос постепенно приводился к Порядку, галактики, словно небесные танцоры, выстраивались в исходную позицию под четким руководством хореографа, который с трепетом и пылом следил за своими «детьми»: ОН вкладывал в них не только душу, но и отдавал силы и сердце.
И симфония его творений звучала с чистейшим исполнением сквозь бесконечные потоки энергии, разнося эхо в самые отдаленные уголки космического панно, наполняя любовью каждый атом.
Белиал скатился до недостойного ощущения своей инородности в мире, чувствовал себя потерянным: без цели и стремлений, пассивным наблюдателем, а хотел стать чем-то большим, чем просто отпрыском Богини Эль-Морты и неудачным ангелом, коим он не чувствовал себя до сих пор. Подделка.
– ХОЧЕШЬ ПОПРОБОВАТЬ?
– Я? Разве я могу?
– ВНУТРИ ТЕБЯ ДЫХАНИЕ БОГА, ЛЮБОВЬ И НЕЖНОСТЬ, КАК И СИЛА ПОГЛОЩЕНИЯ С РАЗРУШЕНИЕМ, ТЫ ДОЛЖЕН ПОДЧИНИТЬ ИХ, УПРАВЛЯТЬ.
Внутри зажегся фитилек надежды, и Белиал зацепился за крючок лески, которую бросил ему Создатель.
– Я могу стать, как Вы? И создавать миры?
– ПОЛНОЦЕННЫЙ МИР ВРЯД ЛИ, НО СОБСТВЕННЫЙ СЛОЙ – ВПОЛНЕ. ТЫ – ДЕМИУРГ, ЗНАЧИТ, ТЕБЕ ОТКРЫТЫ ВОЗМОЖНОСТИ СОЗИДАНИЯ И РАЗРУШЕНИЯ.
– Научите меня.
Эль-Элион прикрыл глаза и не отрываясь от дела произнес:
– ПРЕВРАТИ ХАОТИЧНЫЕ ПРОСТРАНСТВА В УПОРЯДОЧЕННУЮ КРАСОТУ, ПРЕДСТАВЬ ТО, ЧТО ХОЧЕШЬ СОЗДАТЬ В МЕЛЬЧАЙШИХ ПОДРОБНОСТЯХ И ПОЛЮБИ КАЖДУЮ КЛЕТКУ, ЗЕРНО И ШТРИХ – НАСТРОЙСЯ НА МЕДЛЕННЫЙ АКТ ЛЮБВИ, ПОЗВОЛЬ ПРОЦЕССУ ПОГЛОТИТЬ ТЕБЯ, ОТКЛЮЧИ РАЗУМ ОТ ПОСТОРОННЕГО. – Творец тяжело вздохнул и оглядел воодушевленного племянника. – СИЛА СОТВОРЕНИЯ КРОЕТСЯ ЛИШЬ В ОДНОМ ЧУВСТВЕ – ЛЮБВИ. НАУЧИ СВОЮ ДУШУ ЛЮБИТЬ, ОТКРОЙ ПОТОК СИЛЫ ВНУТРИ СЕБЯ И СМОЖЕШЬ УВИДЕТЬ РОСТКИ ЧЕГО-ТО ПРЕКРАСНОГО. ПУСТЬ ВЕРА И УПОРСТВО СОПУТСТВУЮТ ПОСЛЕ НА ПУТИ К БОЖЕСТВЕНОМУ ОТКРОВЕНИЮ…
Первое время Белиал следовал советам, но спустя череду провалов стал терять терпение и злиться, а когда он злился, то разрушал все, что создал с большим трудом, и разочаровывался. Он хотел удивить Бога, да и самого себя, доказать, что в нем есть тепло – или, может, это была попытка загладить вину за те разрушения, коих он стал причиной; за тех, кого уничтожил мановением руки, поэтому улетал дальше и дальше, искал место в отдалении и начинал заново. В таких жалких попытках прошла не одна вечность времени, и с каждой новой неудачей Демиург терял по крупице веры в себя и в чудо.
Случайно он забрел на карликовую планету – Небус, встал на сине-серую землю и огляделся. Всюду ввысь вились горы странного мусора и отходы, воняло гнилью. Отчаяние – гимн этого места и приговор без шанса на помилование. Белиал двигался вдоль гигантских помойных руин, раскачивающихся под дуновением ветра, и бормотал себе под нос проклятия.
– Еще это жуткое место! – Он ударил по жестяной банке, и длинная узкая, как бобовый стебель[1], башня, сложенная из гадкой коричнево-зеленой мерзости, покачнулась и с грохотом свалилась ему на голову. Белиал раскидал мусор, крыльями отбросил в стороны и вытянул голову из свалки, затем огляделся. Он стоял среди веток и металлических балок, каменных глыб и руин, на его макушке лежал чей-то одинокий рваный тапок, а в щеку впечаталась пуговица и ржавый прогнивший гвоздь торчал из его уха. Белиал взвыл от негодования и принялся разгребать завал, в центре которого очутился, вынул из ракушки гвоздь, белые крылья покрылись грязью и липкими остатками вонючих помоев, чего-то липкого, похожего на сопли.
– Фу, мерзость! – он ругался и скалился, выплюнул изо рта мокрый лист, стремительно взмыл в воздух и принялся рушить башни, ломать противные «бобовые стебли», напомнившие ему о прошлых поражениях. Излив свое негодование на Небус, Белиал сел на круглое рваное колесо возле одной оставшейся нетронутой башенки, которой позволил качаться в одиночестве на ветру.
После яркого взрыва ярость внутри него поутихла и Белиал подбоченился, с тоской и разочарованием оглядев море мусора, в центре которого восседал.
– На мне отпечаток разрушителя? Гадство… Почему ничего не выходит? Я бьюсь макушкой о непреодолимую преграду, вижу вдали свою цель, но не могу дотянуться, спотыкаюсь и падаю в… отходы.
Он поднял с земли грязное порванное туловище: неестественно мягкое и с каким-то странным содержимым внутри, напоминающим баранью шерсть.
– Неживое? Что это? – Белиал осмотрел мягкую игрушку, точнее то, что от нее осталось, и добавил: – А… людское[2]…
«А ты уничтожил всех…» – противный голос совести шептал в его разуме, напоминая о прошлом, и на Первозданного накатывало бессилие.
Он отбросил черно-белое гладкое тельце какого-то животного обратно в кучу и в агонии от нахлынувшего разочарования принялся выпускать магию прямо вокруг себя, пытаясь соединить останки, вернуть к жизни, может, создать что-то новое, воскресить утраченное, дать второй шанс. С его рук срывалась магия, она искрилась на кончиках его пальцев и отстреливала хаотично: в порванные тапочки, в пуговицы, поломанные игрушки, детские одежды, банки, склянки и останки былых цивилизаций. Белиал смотрел на игрушечное тельце и почти представлял, каким оно было раньше, сердце сковывала боль, жалость, но там таилась и любовь… Где-то на задворках разума, в самом центре души это чувство растекалось теплым, липким и густым слоем меда, струилось по венам вместо крови, наполняло душу сиянием, и свет проникал в каждую клеточку мужчины, освещал сквозь Белиала весь Небус…
Белиал пытался унять поток магии, но не мог совладать с силой, которой управлял, и стряхивал с рук искры, пытался разорвать контакт. Его щеки покрывались горячими струями, но слезы испарялись от жара его кожи, пузырились, иссушая глаза и оставляя лишь змеиные следы на красивом безупречном лице.
– Простите… мне жаль, мне очень жаль…
Пламя всколыхнуло каждый уголок, но оно не обжигало, скорее, очищало от гнили. Ему чудились триллионы глаз, лиц, взглядов, улыбок, сердец – они мелькали пред ним калейдоскопом бесконечных отражений, угасая в безликом хаосе Небытия. Брошенные в море Изначального, там им суждено почить, проплывать множеством звезд, стираясь в пыль и отдавая энергию обратно, возвращая то, что было подарено Светом, а отнято – Тьмой.
Сила пронзила Белиала насквозь, выстрелила во все стороны мощным взрывом, сотрясшим и осветившим не только Небус, но и его атмосферу ало-радужным светом с характерной, чуть золотистой пыльцой, которая чуть позже опустилась красивым мерцающим ковром на разрушенные башни останков.
Колени надломились, и Демиург приник к земле, откашлялся от столь сильного эмоционального всплеска и поднялся на ноги. Не задерживаясь, он побрел вдоль образовавшихся куч, разгребая себе дорогу и задумчиво размышляя над случившимся, ломая каменные руины и полуразрушенные арки, внезапно возникающие на пути.
Послышался шорох, затем еще один, вскоре шелестов и копошений стало больше, а за звуками послышались голоса. Белиал остановился, и шум смолк. Он обвел взглядом кучи и вдали увидел торчащую из бугристых холмов мусора старую подошву с кукольными глазами. Рядом с ней тут же появилась такая же, вытянулась на длинной шее.
Демиург протер очи и существо исчезло, а спустя мгновение голова этого же создания торчала из другой кучи.
– А ну стой, глазастый тапочек! – Белиал бросился за старым сапогом или подошвой, разгребая себе путь к странному созданию. Он с остервенением отбрасывал кучи мусора в разные стороны, продираясь вглубь и пытаясь отловить дикого несуразного чудика. Но мелкий оказался смышленым малым и ускользал, стоило Демиургу приблизиться, тогда мужчина остановился и взмыл в воздух, решив осмотреть территорию и поймать-таки мелкого.
Стоило ему зависнуть над поверхностью Небуса и оглядеться, как Белиал осознал… их много. Этих «пывжиков». Они всюду, их чудные головы на длинных шеях торчали и выглядывали из каждой кучи, тогда он выбрал одного и стремительно сократил дистанцию, поймав существо за тонкую шею.
Белиал поднял его в воздух и удерживал на вытянутой руке, рассматривая трясущегося от страха двухголовое нечто, собранное по кусочкам из совершенно разных частей, но вместе образующее целое.
– Вы кто такие?
Существа голосили на всю планету, а их горький рев слышался за пределами атмосферы.
– Ой, ой, нет! Прекратите! – Тряханул его Белиал, пытаясь успокоить, но те лишь сильнее заскулили, а звуки плача стали доноситься со всех уголков Небуса, словно сама маленькая планета заревела от безумства Демиурга.
– Ладно-ладно, не нойте. Вы чего? Эй, не надо так… не реви, – приказал он одной из голов, но безуспешно.
И тут под ним появились десятки пар глаз, а изо рта порванных тапочек доносился оглушительный надоедливый плач.
Белиал опустил пойманное существо обратно к сородичам и всячески пытался успокоить мелких плакальщиков.
– Не ревите, вы чего? – Он присел, чтобы не вызывать у них страх, пытался показать, что им ничего не угрожает. Но мог ли поклясться, что они рядом с ним в безопасности? Скорее нет, чем да, и все же этим странным несуразным существам он не мог и не хотел причинять боль. В них словно отражался он сам или его душа, поломанная на осколки и собранная воедино, сшитая наспех неровными стежками, отчего рубец зарастал медленно, оставляя дорожки из мелких, но видимых шрамов.
Сколь бы Белиал ни умолял – «тапочки» плакали лишь сильнее, тогда он решил показать им фокус: то, как огонь вспыхивает на его ладонях и превращается в маленький шарик, раскачивающийся и перемещающийся между его пальцев. Он жонглировал несколькими огненными шариками, подбрасывал их и растворял в воздухе, а искры вспыхивали и гасли, паря рядом с ним. Тишина наступила внезапно – плачущие монстры теперь смотрели на его представление с изумлением, обожанием и восторгом. Их карикатурные глазки, завороженно прикованные к его рукам, цепляли за душу и заставляли улыбаться, а живот трепетать стаей бабочек где-то внутри рядом с сердцем – странное чувство, сладкое, оставляющее после себя шлейф незабываемых эмоций.
– Ну-с, кто вы такие? Эль-Элион дал вам имя? – завершив представление, решил разобраться Демиург. Он вновь присел на корточки, а существа обступили его со всех сторон. – Тяфики или Тыптики? Может, Пывжики?
– Огонь-тяф!
– Господин-тяф!
Стоило им в один голос начать говорить, как Белиал с победоносной улыбкой определился с названием: – Тяфики!
Те заулюлюкали, невпопад затяфали и протягивали к нему лапки, прося еще показать фокусы из «теплого-тяф», «яркого-тяф», «шарика-тяф».
Когда Демиург покидал Небус, Тяфы плакали в четыре ручья, прося взять их с собой.
– Обещаю, я заберу вас. Клянусь.
В тот миг Белиал решил создать место, где могли бы жить чудики-плакальщики, но стал черпать силы не из света, а из тьмы, коей внутри него было предостаточно, как и любви.
– Может, я не способен сотворить красоту из света, потому что создан во тьме, но смогу повелевать мраком и тишиной, сделать из сгустков темной магии место, которое так легко представить в голове?
Красота одного не равна красоте другого – у каждого свое видение, взгляд и сознание, иногда во тьме скрыто больше тепла, чем в самом ярком лучике света.
Осознав и приняв природу своих сил, Белиал углубился далеко во мрак и там, почти на краю Мироздания, по крупицам создал свой маленький уголок, наполненный отголосками той боли и страданий, кои Демиург хранил глубоко в душе, помнил спустя тысячи лет и излил на бескрайние полотна в грустной закономерности из знаков и символов, создал потерянный мир без иллюзий, без света, во мраке ночи, укрыл землю из диких черных зарослей одеялом из серого тумана. Воздвиг тайные охранные символы, построил темный скрюченный, словно от агонии, замок, покрытый сажей, и слепил фигуры из пепла и глины – перенес на лица статуй запечатлевшиеся в подсознании гримасы предсмертных страданий живых, которые видел всякий раз пред тем, как забирал жизнь. И кладбище, написав на надгробиях названия миров и планет, кои упокоились в Небытии от его рук.
Вельмор стал оплотом скорби, сосредоточением его проклятия. Место впитало в себя всю боль первого и единственного сына Тьмы, дав ему возможность написать новую историю, полную ярких улыбок, смелых решений и удивительных открытий. Тогда рядом с остальными надгробиями появилось еще одно. Эпитафия с выведенными на нем именами гласила:
Бели-Эл / Белиал
«Да прибудет с тобой вечность и
Укроет во мраке Небытия,
Благословит Эль-Элион,
И отпустит матерь Тьмы»
Дата жизни и смерти: ∞
[1] Эти горы мусора напомнили Велиалу бобовые стебли в одном из сказочных миров (отсылка на английскую народную сказку «Джек и бобовый стебель» о смелом пареньке Джеке, победившем великана), где на облаках жили циклопы и великаны, чей мир он уничтожил, не моргнув и глазом, и сейчас испытал чувство дежавю.
[2] То были первые творения Создателя. С уверенностью можно сказать, что первые люди отличались от тех, что Эль-Элион воссоздал на Терре, но все следы их существования навеки утеряны безвозвратно.