Исход №1[1]
ГДЕ СКАЙ ОСТАЕТСЯ ВЕРНА СЕБЕ И СВОЕЙ ЛЮБВИ, ПОЗНАЕТ ВСЮ СИЛУ И РАЗРУШИТЕЛЬНУЮ МОЩЬ ЭТОГО ЧУВСТВА
Аиррэль
В попытках забыть Скай, стереть ее из воспоминаний, я проводил первые дни после развода. Лиз — моя соседка и девушка Велиала — ужасно меня раздражала своими колкими фразами, но я восхищался тем, как она защищала подругу и боролась со мной, скорее, презирала. А я ее терпел.
— О, понедельник! — Лиз не удосужилась узнать имя женщины, с которой я провел ночь.
— О, вторник! — Махнула рукой. — Не знаю, что буду делать, когда дни недели закончатся.
— Меня зовут Джессика.
— Вторник, — настаивала блондинка, явно докладывая своей подруге о моих загулах. Я игнорировал ее колкости.
— Среда! Ты погляди, какая… очередная. — Лиз пила апельсиновый сок и язвила, обжимаясь с Велиалом.
— Четверг подкачал, Аиррэль, среда мне больше понравилась, — вставлял свое еще и демон на пару со своей девушкой. А я просто пытался забыть жену, очень хотел перечеркнуть все одним махом.
— Да что здесь творится? — недоумевала девушка, имя которой я и не помнил.
— Ты — четверг, а завтра будет пятница, не огорчайся. Аиррэль у нас непостоянный.
Мадам врезала мне по лицу и ускакала.
— Заслужил, — прошипела блондинистая любовь демона. — Жду не дождусь, когда тебе яйца оторвут твои пассии.
— Угрозы?
— Нет, что ты! Предсказания.
Новый день…
— Пятница — развратница, а эта просто дылда.
— Суббота лучше пятницы, но пока выигрывает среда, — а это уже Велиал.
— Воскресенье! Что ж неделя подошла к концу.
Новая неделя…
— Очередной понедельник, — Лиз даже не взглянула на девушку. — Не удивлена.
Вскоре парочка соседей по дому перестала с ними даже здороваться и мой интерес к происходящему поубавился, как и желание менять девушек, потому что они не давали мне того, что я искал.
— Ой, Аир? А где очередная пташка? Я переживаю за твое здоровье и мужскую силу.
— Я в норме.
— Бедненький. — Лиз положила на стол визитку возле моего носа с изображением голой женщины.
— Что это?
— Забота! Ты позвони им, подберут тебе лучшую розу на ночь, и спать не придется в одиночестве. Не уверена, какой роза будет свежести, но ты ж не привередливый, переживешь.
Подруга Скай переходила мыслимые и немыслимые границы моего терпения.
— Как благородно, но я брезглив.
— Разве? — Лиз окатила меня ледяным взглядом, и мне чуть не почудилось, что зрачки в золотых глазах перевернулись в вертикальные, как у дьявола, но то было лишь видение. — А так и не скажешь… по табуну баб, что пробежали в твоей постели. Ума не приложу, как ты можешь так поступать со Скай? Ты даже ногтя на ноге ее не стоишь. Я столько месяцев собирала ее в кучу, пока она рыдала по своему мужу, а ты… Если ты сделаешь ей больно еще хоть раз, то познаешь мой гнев, а я очень изобретательная.
Мы с ее подругой не могли поладить, да и не стремились к этому. Лиз вообще со мной говорила, только когда пыталась унизить и защитить Скай, в остальное время она крутилась возле Велиала, и тот поддерживал девичий гнев. С братом мы стали будто чужими. Не завтракали вместе, не обсуждали ничего. Молча проходили мимо. Слышал, что он вместе с девушками периодически ходил в кулинарию на завтрак без меня. Приглашения я не ожидал, но начинало злить и то, что бывшая жена отняла у меня еще и брата, моего друга? Велиал слинял в женский клуб, предав нашу дружбу.
Устав от всего, я понял, что зря пытался забыть Скай таким образом. Удовольствия я не получал, как и должных эмоций, запутался. Я запутался в своей жизни. И не знал, что мне делать, и вновь стал сбегать на ночные сеансы кинофильмов, встретил там такую же любительницу кино.
Спустя пару недель мы с братом перекинулись парой фраз, когда тот спросил, еду ли я к Скай в загородный дом, и я помнил, что обещал, хотя сам ждал этой поездки, только не весть бог зачем. Чтобы убедиться, что все сделал правильно?
Скай
С каждым днем мне становилось все хуже, особенно от новостей о попытках мужа забыть меня, о его «понедельниках», «вторниках», «средах» — так Лиз окрестила тех, кто покидал его постель утром. Я просила ее больше не рассказывать мне ничего, боясь, что сердце порвется.
Кашель лишь набирал обороты. Я пряталась ото всех в съемной квартире и решила закончить картину для Аиррэля. На память.
Спустя две недели я едва могла стоять — болезнь достигла пика: я вырубалась на несколько часов, просто выпадала из жизни. Но у нас была запланирована поездка в загородный дом, где я проводила детство с бабулей и дедулей.
Предварительно накупила обезболивающих таблеток и решила закидываться ими, чтобы не вызывать подозрений, и спрей от кашля, надеясь, что это поможет скрыть мое состояние. В последние недели я представляла: какого это, когда нет мук и кашля? Стала забывать, что когда-то жила без ежедневной боли. Хотелось провести один день, чтобы просто прогуляться по городу, подышать воздухом, посмотреть на солнце, съездить к родителям… Звонки не могли их успокоить, мама чувствовала неладное.
И этот день настал.
Я встала и почувствовала, что мне даны двадцать четыре часа. Просто поняла это как то, что могу дышать. Вскочив, я приготовила кофе под музыку, пела в голос и веселилась сама с собой, наслаждаясь жизнью. Оказывается, я так зациклилась на возвращении Аиррэля, что забыла жить, просто сгнивала, тешила себя надеждами, а в этот миг на меня снизошло озарение. Я люблю его. Да. Я люблю его! И это прекрасно, несмотря на все плохое, само это чувство не виновато и живо не зависимо от решения мужа, от ожиданий, от других людей или обстоятельств, оно просто греет внутри, создает тепло — радует бабочками, хочется прыгать на диване, бегать по квартире, отправиться в путешествие, сесть на качели и кататься часами, взмыть в воздух и полететь… Целовать воздух и траву, обнимать животных, подпевать птицам, слушать музыку, танцевать под дождем, есть мороженое или отправиться в кругосветное путешествие!
Это чувство больше, чем мы.
Оно само по себе приятно, неописуемо.
Могу любить его и не быть с ним вместе, но я буду продолжать любить — это и есть высшая форма любви, та самая жертвенная, истинная, но жертва не приносит боли, лишь радость, потому что идет от сердца. Любовь — это ли не чудо? Магия! Настоящая магия, что двое сердец бьются в унисон. Люцифер ошибается, никакая это не «сучность», а самая настоящая благодать.
Как-то я задумалась, какого это, когда тебе отвечают взаимностью? Это вдвойне приятно, это чувство, возведенное в бесконечную степень — необъятное, как сама Вселенная. Именно такой была наша любовь и есть, и будет после меня, после нас, будет просто с другими людьми, при иных обстоятельствах.
В ноябре уже стало прохладно, хоть и до сих пор солнечно и сухо, дожди в этот год миновали. Накрасив губы яркой алой помадой и нарисовав стрелки, я надела блузку, накинула черную кожанку и джинсы со шпильками — живем лишь раз! В моих руках последние несколько дней…, часов без боли… И я буду сегодня танцевать пока не упаду, буду смеяться, даже если загромыхает гром.
— Мама! — Я чуть не сбила ее с ног. — Я так соскучилась… Ты не представляешь, как люблю тебя!
— Я тоже люблю тебя, моя девочка, — крепко обняла меня она. — Скай, у тебя все хорошо?
— Прекрасно, видишь, — покрутилась я. — Пойдем гулять? Папа во сколько заканчивает?
— В обед.
— Давай пройдемся до самого университета? А? Давай?
— Давно не видела тебя такой.
— Какой?
— Счастливой.
Мы шли по городу, болтали и хохотали, ели мороженное: я с мятой и шоколадом, она — с черникой. Делились историями, мама рассказывала о веселых папиных студентах, о планах на летние каникулы, о поездке. Тут я вспомнила, что продала пару картин, на счете оставалась довольно приличная сумма, не знаю, что случилось, но Грегор позвонил мне и сказал, что наша договоренность больше не действует. Я свободна.
— Аир ушел от меня, — ответила на вопросы мамы. — ВОЗДУХ ищет свое НЕБО. Кто я, чтобы запрещать ему?
— Ты как-то излишне счастлива.
— Куда бы не разошлись наши пути — любовь к нему в моем сердце. — Коснулась груди. — Там, вместе с нашими воспоминаниями, этого более чем достаточно.
Тут я увидела турагентство и поманила маму внутрь.
— Выбирай любое направление, ма! Хочу, чтобы вы отправились в путешествие вдвоем с папой.
— Скай…
— Давай же, куда бы ты хотела? Мальдивы? Канары? Египет? Австралия? Новая Зеландия? Греция?
Спустя час мы вышли оттуда с купленными билетами и путевкой в Венецию. И не заметили, как дошли до папиной работы. Дождавшись его, сразу огорошили скорой поездкой в Италию.
— Обещайте мне, что поедете!
— Конечно.
— Нет, дайте слово.
Кажется, я их заставила чуть ли не поклясться, мы пообедали вместе и пошли гулять по парку.
— Почему он, дочка? — Отец никак не мог понять и все же спросил про Аиррэля.
— Ты его не знаешь, пап. Таким, каким знала я.
— И что теперь? Начнешь жить заново?
Я замялась.
— Боюсь, что забыть бессмертных невозможно. Они как яд — разъедают душу, впиваются в сердце и не отпускают.
— Это болезнь, не любовь.
— Ты прав, — кивнула. — Но я предпочитаю болеть вместе с ним.
Когда мы распрощались, я позвонила Грегору.
— Эй, ты все еще на байке? Научишь меня кататься? Хочу скорость… и ветер.
— Ты что-то принимала, Скай? — взволновался мой друг.
— Обижаешь. Давай покатаемся? На пару часов, не больше. Сказочник говорил, что ты сдал на права, а меня не покатал!
— Сейчас буду. Скинь координаты.
Пока я ждала его, нашла в парке качели. Высокие и могучие — о таких только мечтать. Сколько себя помню они всегда стояли здесь, с самого детства. Помню, как дедуля водил меня сюда и учил контролировать свое тело, чувствовать, когда нужно поднять ноги, а когда — опустить, чтобы качели взмыли выше тополей. Я села и с визгом раскачалась до самой пиковой точки. Балки перекрытий встретились и раздался громкий стук. Не сбавляя оборотов, закрыла глаза и представила свободное падение — ветер хлестал в лицо, и я летела на крыльях, прыгала с островов с Аиррэлем, с демоном путешествовала в Ад, а потом поднималась в Рай. Да, я видела столько за свою короткую жизнь, сколько не дано узреть людям за полный жизненный цикл. Разве могу я жалеть?
— Что ты делаешь? — Грегор стоял внизу и выглядел инородным предметом в этом парке. Высокий мужчина с платиновыми волосами, в черных джинсах, кожанке поверх футболки с абстрактными узорами и с мотошлемом в руках на детской площадке.
— Я пытаюсь дотянуться до солнца!
— Ты спустишься?
— Уже, — стала тормозить и в один момент решила спрыгнуть. Грегор так испугался, что выронил шлем, бросившись меня ловить. Мы упали навзничь. Я хохотала, а он ругался с деланной грозностью.
— Это было глупо.
— Взрослая жизнь такая скучная, Грегор. Давай побудем глупыми сегодня?
— И что мы будем делать?
— Поищем желтые помидоры? Самые вкусные, с острой пипочкой? И арбуз! Купим арбуз и устроим пикник?
— Ладно, если они еще продаются… — как-то осторожно согласился он, смотря на меня со смесью удивления и замешательства.
— Мне нравятся твоя ямочка. Знаешь? И голубые глаза, и платиновые волосы — ты такой красивый. С самого детства.
Он стал серьезным.
— У тебя солнечный удар? Да?
— Вставай, Грегор, где твой шлем? Поехали кататься. — Я с легкостью бабочки вспорхнула на ноги и протянула ему ладонь, помогая подняться.
Он взял меня за руку, я не сопротивлялась и просто шла рядом, впитывая в себя это ощущение — теплоты, соприкосновений тела к телу, сплетение энергии. Город жил. Пока мы пересекали дорогу до припаркованного мотоцикла, я рассматривала людей: кто-то бежал, торопился, кто-то смеялся, сидя на скамейке; школьники ели мороженное, ребенок пускал в небо воздушного змея, парень дарил девочке шарик и покупал сладкую вату. Сколько же их ждет впереди? Сколько взлетов и падений, сколько открытий и свершений, сколько радости и боли, но такова жизнь — она в моменте, в ощущении принадлежности к миру, в соприкосновении с природой и внутренней гармонии.
— Скай. — Грегор привлек мое внимание и поправив мне волосы, надел шлем на голову, застегнул, наклонился чуть ближе и задержался взглядом на моих алых губах. — Алая помада? Это вызов? Страсть?
— Это жизнь. Любовь. Это цвет крови, текущей по венам.
— Ты сегодня какая-то необычная.
— Просто проведи со мной два часа, больше я не прошу.
— А если я захочу большего, и мне мало этих часов?
— Возможно, в другой реальности наши пути пересекутся.
— Но не в этой.
— В этой мы уже переросли свою встречу.
Он покачал головой, нацепил шлем и сел, а мне сказал держаться крепко. Я так и сделала, обхватив его руками.
Миновав черту города, Грегор разогнался, и я кричала прямо в шлем до хрипоты, пока ветер хлестал по лицу. На шоссе стояли палатки с овощами. Грегор остановился, и мы пошли выбирать наши помидоры и арбуз.
— Эти?
— А можно попробовать?
Мы протерли два маленьких и откусили.
— Как в детстве.
— Точно! — засмеялась я. — Берем.
Грегор передал купюру, взял сдачу и потащил меня к арбузам. Мы стучали по ним, выбирали самый сочный и круглый.
— Как тебе этот? Маленький и круглый.
Он его простучал и прислушался:
— Берем!
У мотоцикла имелся тайник под сиденьем, куда мы положили наши покупки и поехали дальше, искать место под остановку. Грегор свернул к лесу и остановился через пару минут.
— Будем наблюдать закат.
Мы не успели собраться, поэтому импровизировали: расстелили наши кожанки вместо пледа и сели плечо к плечу, стали тормошить сумки. Сначала съели по паре помидорок, а затем взялись за арбуз, который оказался сладким и без косточек. Разделали на двоих.
Вечерело. Солнце садилось и небо розовело у горизонта.
— Скай. — Почувствовала прикосновение его пальцев на моей скуле. — Что происходит? Ты меня пугаешь.
— Разве нам не весело?
— Это похоже на прощальную вечеринку.
— Не пропусти последний солнечный лучик этого дня. — Я указала на горизонт, избегая ответа. — Этот миг больше не повторится, как и мы. Будет другое время, другое место, другие люди.
Грегор сжал мою руку и не сводил взгляда с моего лица, никакое небо его не интересовало.
— Вернемся?
Быстро собравшись, мы сели на мотоцикл и домчались, почти долетели до города в одно мгновение.
— Спасибо за поездку. — Я отдала ему шлем, когда он высадил меня в центре. — Всегда мечтала прокатиться на таком «мустанге».
Он слез с мотоцикла, настиг меня, обвился руками вокруг моей талии.
— Я жалею… так жалею, что улетел тогда, что женился так рано… упустил тебя.
— Не жалей о прошлом.
Горячее дыхание коснулось скул.
— Позволь…
— Только сегодня я разрешаю тебе поцеловать меня.
Он обхватил двумя руками мое лицо и обжег уста поцелуем. Я улыбнулась. Поцелуй со вкусом арбуза. Цитрусовый аромат окутывал мое тело, забивался под кожу. Жаль…, что внутри не разгорелся вулкан как раньше, но с Грегором я чувствовала себя в безопасности. Ощущала ностальгию по детству, но он уже не тот мальчик, а я не та девочка. Мы — другие люди, просто с частичками общего прошлого.
— Кажется, нам свойственно целоваться перед прощанием.
— Ты его любишь.
— Выходит, что так. Прощай, Грегор. — Послала ему воздушный поцелуй и убежала прочь. До самой ночи петляла по улицам города, слушала уличных музыкантов, даже была приглашена на танец в ресторане, где решила поужинать в одиночестве.
— Я не умею танцевать.
— Вам и не нужно, я буду вести, — сказал мужчина и закружил меня в вальсе. Так не бывает! Разве? Бывает, нужно просто любить саму жизнь, людей вокруг. Свет тянется к свету, но и привлекает тьму, а та, в свою очередь, хочет, чтобы ее заметили, и делает больно — через боль, эмоции, ощущения — мы и проживаем эту жизнь, различаем запахи, вкусы, цвета, радуемся или печалимся, совершаем ошибки и великие открытия, творим.
После ужина я решила прогуляться до набережной. Купила у бабушки последнюю розу, вновь вспомнив о целом саде таких же белоснежных и колючих цветов…
На той неделе Лиз виновато понурив головой поведала мне, что Аир нашел подружку или постоянную девушку на ночь — так сказала она, пытаясь сгладить для меня новость. Я приняла это с ледяным безразличием, не проронила ни слезинки, правда, все же написала Велиалу сообщение:
— Это правда? — наверное, он сразу понял, о ком вопрос.
— Да.
Друг тоже был немногословен. Я закрыла для себя эту тему и старалась не думать. Как бы я не хорохорилась, все же новость меня добила.
Я оперлась о перила и вдохнула морской бриз. Голубая планета, ты прекрасна! Спасибо, что подарила нам дом.
В лицо брызнули соленые волны. Я запрокинула голову — звезды ярко сияли на черном полотне, а я здесь на крошечной Терре…
Террагея.
Здесь есть я — человек.
Один среди миллиардов. А там есть кто-то другой, возможно, он тоже смотрит сейчас, запрокинув голову, и силится понять, один ли во Вселенной, или есть кто-то еще?
Ангелы существуют.
Как и Создатель.
И я часть этого мира… Удивительно.
Я сжала в руках одну белую розу, покрутила, вспомнив о муже. Шипы жгли, словно крапивы. Слезы стояли в глазах. Что есть Бог? Какой ОН?
Когда погибли мои близкие, я так злилась, думала, было бы лучше, если бы высшего разума не существовало. Я винила Создателя, обвиняла в том, что он забрал любимых. Не понимала, почему это случилось с ними. Почему я выжила? Почему на земле есть злые люди, боль и несправедливость? На тысячи «почему» не всегда легко найти ответы, проще признать, что все ложь — и Создатель, и ангелы, и демоны. Со временем пришло осознание, что родители не виноваты в ошибках детей, как и дети в ошибках родителей. Бог не может удерживать каждого за руку, надеть кандалы и запретить — он просто родитель, который смотрит со стороны на отпрысков. Когда сильно любишь еще больнее, когда близкий ступает на кривую дорожку, хочется его остановить, вернуть, но достучаться до света сквозь тьму — задача не из легких.
Раньше я никогда не обращалась к Создателю, не верила в молитвы. Мне казалось кощунственным просить высший разум о чем-то, не хотелось злоупотреблять просьбами, заниматься потребительством. Почему в недалеком, по человеческим меркам, прошлом, люди клали животных на алтарь? Они вопрошали о милости, об урожае, о благополучии, а взамен отдавали лучшее — приносили жертву. Так как это называется в современном мире? Не товарно-рыночные ли отношения? Не всегда просили о материальных благах, молили и о духовных, о незримых. Тогда чем больше просишь — тем больше стоит отдать. Услуга в обмен на молитвы, а мне нечего предложить, поэтому я ни о чем не просила, но стала чаще говорить с НИМ. Я верила в Создателя с недавних пор, перестала быть атеисткой, но вынужденно, как однажды ответил Аир, хотя теперь, скорее, осознанно.
Иногда я просто лежала, смотрела в потолок и делилась с НИМ мыслями, когда чувствовала потребность выговориться, когда не могла сказать маме, не хотела видеть ее слезы и взваливала эту ношу на Творца, ведь он Всемогущ и явно более стойкий, чем мои родители, которые стали слишком чувствительны. А ОН все равно дал мне этот день, о котором я просто мечтала в перерывах между кашлем, грезила…
Я бросила в синие воды цветок, а потом поняла, что эта белая роза напоминает лишь о боли, и отпустила ее без сожаления. Уносимая волнами она уплывал в океан, а я смотрела вдаль и мысленно обратилась к Богу:
«Прости, Отец, я сдалась. Не могу больше бороться. Мне жаль, твоя никчемная дочь пала перед трудностями. Жизнь непредсказуемая штука, даже непотопляемый Титаник столкнулся с айсбергом и потонул. Туда же уносит и меня, на самое дно, но не Атлантического океана, а Марианской впадины, и дальше за грань… А я не сопротивляюсь течению, не могу больше грести. Руки устали. Я дрейфую в этих темных ледяных глубинах уже так долго. Невыносимо плыть вперед, когда накрывает волнами. Сначала потряхивало несильно, сейчас же захлестнуло цунами и поглотило мою душу, заволокло тьмой. Одной любви мало в этом мире, а я любила как умела, но не сберегла, потеряла. Даже зная исход, я бы не свернула с пути…»
Уроки ранили, хлестали плетьми, но я вырывала жизнь, как подстреленная антилопа на последнем издыхании пытается выжить, надеясь на чудесное спасение, только все ближе подходит к краю обрыва, а преследующий ее охотник не отступает, вновь перечеркивает затвор, а затем раздается выстрел — «бах!», — и туша летит в пропасть. Я и есть эта глупая антилопа, которая давно стояла близко к краю утеса…
К своей съемной квартире я вернулась с первым предрассветным лучом, наслаждаясь прохладным воздухом. Забралась на крышу и села на парапет, встречая рассвет. Достала из сумки маленькое зеленое яблоко, которое дала мне вместе с розой старушка, протерла его слегка и надкусила. Здесь меня посетил старый знакомый, который продолжал на полном серьезе предлагать свою помощь и место в Нижнем мире вместо Небытия, только теперь явился наяву, а не во сне. Вместе с ним усилился запах серы, гниения, и у меня закружилась голова.
— Ты чего, Золотко? Свожу тебя с ума своей красотой?
— Не бери на свой счет. Это плата за проход в Ад…
— И всего-то? — Он почему-то дыхнул на меня, потянул рукой к себе, и мои муки закончились. — Сидеть возле бездыханной девушки мне не по нраву. Я предпочитаю активных собеседников. Дозволяю тебе посетить Нижний мир сколько угодно раз, Золотко.
Я хмыкнула, но ничего не сказала, особенно после такого, считай, помилования. Все равно мне его слова казались не совсем правдой, но в причины такого отношения ко мне дьявола решила не углубляться.
Мы сидели на расстоянии вытянутой руки: Люцифер рассматривал одиноко проезжающие машины, сонных прохожих, а я глядела на занимающееся у горизонта солнце и дышала полной грудью. Никаких примесей Ада, только свежесть и чистый кислород. Во взгляде собеседника не было ненависти, скорее, интерес.
— Можно я спрошу?
— Ты уже это делаешь.
— Ты обманчиво ненавидишь человечество? Я вот не верю этому.
— Весь гнев пал на Адама. Не уверен уже, заслужил ли он такую честь, — рассмеялся Люцифер.
— Неужели ты поставил свой трон выше Престола Создателя?
— Это уже больше, чем один вопрос. Хмм… все было не так.
— Так ты садился на трон?
— Ты дашь мне рассказать или сама додумаешь? — заломил бровь Люцифер. — Отголоски слухов, разошедшиеся повсюду, — лишь малая часть того, что я натворил. — Он задрал нос и превосходительно улыбнулся, восторгаясь своей выходкой. — Я достиг Эмпирея и ворвался во дворец Отца. Эль-Элион редко бывал дома, но любил это место — там столько света, красоты и воздуха. Золотые колоны выше сотен метров, облака, плывущие между ними, лепнина и фрески, сотканные из магии и л’арний. Я на мгновение просто завис в небе, с восторгом озираясь, и летел внутрь, теряясь в ощущениях. Провел несколько часов, если не оборотов, в ожидании Отца, рассмотрел каждый угол, пустые залы и покои, но ОН не явился и не нашел для меня ни секунды своего драгоценного времени, потому что все эти мгновения провел в Эдеме рядом с Адамом. Тогда я так разозлился и уничтожил все. Разгромил колонны, порвал картины, поджег ковры и стер в порошок зеркала, битые стекла устилали испещренный линиями золотой мрамор его полов. Торшеры и шторы вспыхнули огнем, дым повалил отовсюду, золото плавилось, уничтожалось. Черный дым застилал облака, оседал пеплом всюду, и вместо нежно-голубого небо стало кровавым, а белоснежные облака превратились в черные тучи. Я ярился: с громом и молнией громил каждый угол его великолепного дворца. А затем вошел в тронный зал и встал напротив Престола. За мной вился шлейф из мглы и сажи, я обращался в существо без сердца и будущего. Кромсал его дом, а уничтожал свою душу, с кровью вырезал любовь, добро, веру, чувства. Поклялся стать худшим из его сыновей. — Он смотрел на луч предрассветного солнца, а я протянула руку и хотела ободряюще потрепать по плечу, но так и не решилась на это. — Я сдернул со своих плеч плащ Архангела и знак бесконечности, а следом выдрал из спины белые крылья. Невзирая на адскую боль от их утраты, вытащил меч и надвое одним ударом разделил Престол. Две золотые половики с грохотом рухнули на золотой мрамор, а я в тот же миг полностью принял новую суть и обратился в монстра с рогами и копытами.
«Я — Люцифер! — имя с ревом и пламенем вырвалось из глотки, и черные крылья раскрылись за спиной. — И это Я уничтожил твой Храм, твой Дом и твою Веру!» — с этими словами я создал из пепла, крови и магии тьмы темный трон с шипами, взятыми из души, и поставил его на место прежнего, а белые крылья вбил золотым мечом Архангела над центральной стеной позади, чтобы он знал, кто восстал против него.
Когда я улетал оттуда, здание разрушалось и опадало на Небесное царство, тогда меня атаковали силы архангелов, не узнав во мне прежнего командира. Завязался бой, тысячи стрел пронзили мои крылья, и я рухнул в Нижний мир.
Он сделал вздох:
— Я должен был погибнуть от падения, чудом выжил. Кто-то спас меня.
— Тьма?
— Может, и она. Мог даже Отец, но не смей думать, что в этом жесте кроется благородство — скорее, жестокая месть. Ведь игра должна продолжаться. Тьма и Свет не хотят проигрывать, а я давно понял, что мы — их ставки. А я не хочу быть фишкой, но кто ж меня спрашивает? Я пытался найти дворец Тьмы и хотел уничтожить и ее Престол, но Богиня прячется лучше, чем Отец.
— Игра?
— Крыло отдам, что и на вас с Аиррэлем поставили. Сколько раз вы умрете ради любви?
— Не может быть!
— Наивная моя простота, — безобидно протянул он. — Эх, Золотко, вечная жизнь порой наскучивает даже Творцам, и они начинают играть в кости, ставя на кон наши жизни, а мы верим в случайности, божественную милость и кару. Стоит верить лишь в самих себя. Даже наши чувства могут оказаться фальшивыми.
— Нет. Нет. Нет. Я не хочу в это верить и так жить.
Хуже смерти, понимать, что тебе не принадлежат даже чувства.
— Не принимай мою философию близко к душе. Я ошибаюсь чаще остальных.
— Ты живее многих людей. Честнее нас.
— Мне начать писать тебе письма из Ада, Золотко?
— Не претворяйся бесчувственным чурбаном.
— В тебе много глупого сострадания даже к такому, как я, Скай. Глупее тебя еще дурочек не видел. — Он грациозно вспорхнул на ноги, и черные упругие крылья раскрылись за его спиной. Теперь я знаю цену их появления. — Хочешь плод с древа Познания, Золотко? — завершил он наш разговор притворным соблазнением, указывая на недоеденное яблоко в моих ладонях, и, не дожидаясь ответа, раскрыл руки, как статуя Иисуса в Рио-де-Жанейро, и упал спиной назад с крыши. Я вскочила и посмотрела вниз, но не нашла ни следа.
— Подавись им, Люцифер! — крикнула в пустоту и кинула огрызок ему вслед.
«Искуситель, хренов», — прошептала последние два слова одними губами, в одиночестве встречая новый день, пока передышка не иссякла.
Эль-Элион: МОЛЧИШЬ?
Аиррэль: Я в ужасе, ты это хочешь услышать?
Эль-Элион: ТЫ НАДЕЕШЬСЯ.
Аиррэль: Хуже всего, что не могу никак помочь ей. Я все еще не понимаю роли Люцифера в ее жизни.
Эль-Элион: …
Аиррэль не удержался от вопроса: Так и было? Его история? Или Люцифер врет?
Эль-Элион: ОН РАССКАЗАЛ СОБЫТИЯ СО СВОЕЙ ПРИЗМЫ ИСТОРИИ.
Скай
В загородном доме я не была со смерти родных. Мы собирались его продать и не решились. Прежде, чем сесть в машину к подруге, я выпила обезболивающее и чуть ли не целый бутылек от кашля.
— Ты приболела? — заметила она в дороге.
— Ага, уже на поправку иду.
Велиал и Аиррэль приехали каждый на своих машинах практически одновременно. Они взяли с собой столько еды, что мы с Лиз едва сумели все запихнуть в холодильник.
— Мы же не на месяц, а на два дня! — возмущалась подруга. — Вел!
— Да откуда я знал, что брать?
— Так мы много купили или мало? — уточнил Аир.
— Вы арбуз забыли, — откашлявшись в кулак, хриплым голосом сказала я.
— Сейчас съезжу, — вызвался Аир.
— Стой. Идем на рынок, здесь недалеко.
Радовалась, что таблетки действуют: я все-таки стояла на ногах и передвигалась. Каждый шаг мне давался с трудом, но я хотела прогуляться… с ним. Особенно, когда осень вышла такой теплой. Солнечной. Но синоптики обещали со следующей недели начало дождей.
— Как ты? — спросил он.
— Лучше не бывает, — улыбнулась в ответ.
— Твой кашель…
Он воззрился на меня с беспокойством.
— Пришли. — Я указала на зеленую вывеску. Арбуз мы выбрали побольше, чтобы всем хватило. По дороге домой меня так скрутил кашель, что я думала выпадут легкие или взорвутся прямо внутри. Аир подхватил меня на руки, повесив арбуз на локоть.
— Что ты творишь?
— Ты плохо выглядишь.
— У тебя ужасные комплименты.
— Ты знаешь, о чем я…
Мы ругались всю дорогу. Он хотел отвезти меня в больницу, я сопротивлялась и уже в доме наплела с три короба друзьям, что «в полном порядке», а сама закрылась в комнате и вдоволь откашлялась. Голова кружилась, внезапно я поняла, что ничего не вижу, точнее, зрение стало мутным. Мыльным. Я вновь выпила лекарства от кашля, заодно и от боли в голове, и спустилась вниз, правда, чуть не упала с лестницы от головокружения. Аир вновь успел поймать меня. Не знаю, судьба нас сталкивает или жизнь, но, видимо, ему приходится быть «спасателем», а мне «жертвой». Это даже звучит отвратно.
— Ты врешь, — сказал он мне тихо.
— Мне лучше, — настаивала и убеждала Аира успокоиться.
Он хотел возразить.
— Идем на озеро? — позвала друзей и заметила, что между братьями пробежала черная кошка. Они перебрасывались сухими редкими фразами.
Я уже поняла, что лекарства действуют не более двух часов, значит, у меня есть только эти минуты спокойствия. Мы пошли на речку, но купаться отказались, в отличие от мужчин. Те не боялись прохладной воды и с разбегу сиганули в воду, а мы улеглись на подстилку, подставив спины солнцу. Лиз читала книгу, а потом уснула.
В горле першило, сдерживать кашель было очень сложно, поэтому я тихо откашливалась в руку, пока мужчины купались. А потом обернулась и невольно засмотрелась на Аира. Он выглядел как божество, новая стрижка ему шла, пряди вырывались из хвостика и свисали по обеим сторонам лица, бело-голубые волосы серебрились на солнце, с тела стекала вода, капли скатывались по прессу и косым мышцам живота. Я млела и почти задыхалась, его всегда будет мало… Взгляд зацепился за линию шорт. В голову закрались воспоминания, как эти руки ласкали меня везде, как губы танцевали всюду и поднимали в поднебесье, как мы предавались любви везде, где могли только найти место… Я сглотнула и поняла, что поймана с поличным за рассматриванием уже не моего мужчины.
— Черт, — выругалась и отвернулась.
Аиррэль не заострил внимание и ничего не сказал. Домой я пошла раньше, почувствовав окончания действия лекарств. Не могла позволить друзьям заметить неладное.
Пока семенила по просеке, грудь скрутил разрывной спазм. Я откашляла все за два последних часа и даже больше. Упала в траву и лежала, смотря в голубое небо и считая облака. Силы угасали. Домой я почти доползла, держась за соседский забор, надеясь, что Аир не поперся следом. Спорить с ним не хотелось, да и демон стал что-то подозревать. До их возвращения я вырубилась на кровати и не успела приготовить ничего, выпила те же таблетки и следующие два часа «жила». Помогала резать салат, пока хмурые мужчины жарили на вертеле мясо и овощи. Из окна я наблюдала, как братья постепенно начинают о чем-то болтать и даже улыбаются. Аир отказывался есть мясо, поэтому запек картошку и рыбу. Вечером мы сидели возле мангала и ели ребрышки с барбекю соусом, Аир — лосось; мы пили вино и рассказывали истории, а потом загадывали желания на падающий метеорит, хоть братья не верили в такое и смеялись.
Следующий день прошел как последний миг — счастливым калейдоскопом событий, перемежающихся периодами приступов, но я уже научилась высчитывать время. Жаль только, что промежутки сокращались, а Лиз пристально следила за мной с очень задумчивым видом.
Последней ночью я увидела Аиррэля на качелях, он сидел и смотрел в небо с таким мечтательным выражением на лице, что я решилась на последний разговор. Спустилась вниз и села рядом у другого края качели.
— Не ожидал, что дни пролетят так весело. Я с удовольствием провел время за городом.
— Да. — Я уставилась на звезды. — Наступит завтра, и вы уедете в будущее.
— И что там нас ждет?
Аиррэль
— Хмм, Велиал и Лиз спустя время точно поженятся. Сыграют сумасшедшую свадьбу, яркую и незабываемую, а потом нарожают карапузов: мальчишек или девчонок с темными волосами и хитрющими улыбками или белокурыми и обворожительными, как их мать. Велиал будет счастлив, значит, с Мелиссой им было не судьба. — Она вздохнула, неотрывно смотря в бескрайние просторы космоса. За городом звезды усыпали небо так, словно Создатель уронил мешочек сахара и тот порвался, а белые кристаллики попадали на небо, приклеились и ярко светили в ночи. — А ты, Аиррэль, будешь долго себя искать, но обязательно найдешь. Встретишь или уже встретил красивую девушку, полюбишь ее всем сердцем и душой…
— Нет.
— Значит, нет, — спокойно согласилась она. — Все равно будешь счастливым, проживешь жизнь ярко, без сожалений.
— А ты?
— А я? — Скай оглянулась, удивляясь моему вопросу, закинула ногу на ногу и скрестила ладони на коленях, чуть подалась вперед, и на ее волнистые волосы цвета шоколада упал свет луны. Скай закусила губы, обдумывая ответ чуть дольше минуты. — А я буду жить на полотнах своих картин. Оставлю кусочек души в каждом мазке кисти, как писатель в каждой букве своего текста. И тот, кто купит картины, будет иметь возможность увидеть средь прорезей полотна мой невидимый след: в лучике игривого солнца — мою улыбку; в листьях раскинутых ив — мои слезы; в дуновении ветра — вздернутые прядки волос, кружащуюся юбку платья; в отблесках пламени — потаенную глубину сердца, широту души; в шуме моря — веселый смех; на белых лепестках роз оставлю влюбленность, на красных — боль. Художник живет, пока его помнят, писатель — пока читают его работы, музыкант — пока слушают его музыку и играют произведения. Как только о них забудут — наступит забвение. Но на это уйдут годы, века. Однажды мы все умрем и уйдем под землю, будем разлагаться, возвращать арендованные дары обратно в почву планеты. Терра благосклонно подарила нам жизнь, позволила обустроиться, только рассрочку установила протяженнее обычного, когда-то предстоит вернуть должок с процентами, которых за эти тысячелетия накопилось с лихвой.
— Так мне не стоит вешать дома ни одну из твоих картин, чтобы, не дай Бог, приведением тебя не сделать? — отшутился я.
— Не отвертишься, я уже отправила тебе подарок. Хотя твое право делать все, что пожелаешь, — ответила со всей серьезностью и добавила: — Подумала, ты скучаешь по дому и друзьям. До Гирарда мне далеко, но я старалась, назад не приму, — тут воссияла печальная улыбка.
— Нарисовала свой портрет? Это месть такая? — снова поддел ее зачем-то.
— Что ты... Но я позволила себе маленькую шалость…
Когда пятью днями позже я распаковывал картину, то потерял дар речи. Она изобразила мой дом, мой замок, мою гостиную: Вилли парил с колпачком на голове и в фартуке, держал в лапках поднос с пончиками, на его усах уже осела сахарная пудра; Маршал сидел на кресле, водрузив пенсне на глаза, и читал толстенную книгу; Велиал закинул ноги на стол и лавировал на стуле (как только ножка не ломалась от его выкрутасов?). Демон подбрасывал в воздух кукурузу и ловил ртом. Я лежал на диване возле камина и просматривал доклады, вокруг меня громоздилась куча свитков, чуть ли не закрывала самого. Усмехнулся — действительно, такое случалось. В моих ногах, свернувшись калачиком, спал сине-фиолетовый дракон. Его я помнил смутно, имени не знал. Странно, допустим, забыл. Картины, полочки с книгами, белый ковер и стол, заваленный вкусностями, изображенные герои на картине выглядели как живые. Казалось, вот-вот Вилли промурлычет что-то и позовет нас к столу, демон бросит в меня кукурузой и грохнется все же со стула, Маршал захлопнет книгу и примется помогать котею расставлять блюда на столе. Куда нам столько еды? Усмехнулся.
Скай на рисунке не было.
Но я искал ее след: о какой шалости она говорила? Внимание привлекла одиноко стоящая кружка со свежесваренным кофе на блюдечке и с какао-пенкой в форме сердечка, дымок вился в воздух завораживающим круговым крошечным торнадо и отчего-то в носу защекотало ароматом кофейных зерен и пряностью, утренней росой и влажной землей, солнечный зайчик коснулся моего носа. У меня закружилась голова: перед глазами мигнули вспышки затерявшихся воспоминаний, в которых черной кошкой пробежала Скай, оставила след неудач за собой.
«Значит, вот где ты спряталась, смертная?».
Хмм, неожиданно для себя отметил, что назвал ее иначе. Почему я решил, что она приносит неудачи и несчастья? У меня снова начинались головные боли, когда я много думал о бывшей жене и хотел вспомнить что-то. Впервые в глазах застыл ее образ в бордовом платье с опущенными дрожащими ресницами, а следом томный взгляд зеленых глаз пронзил прямо в душу — я чуть рассудок не потерял от переполнявших меня в то мгновение ощущений, томления внутри и возбуждения — дикого, первобытного. Ощутил потребность прикосновения к ней, руки сами поднялись в попытке коснуться фантомного образа, зарыться пальцами в волосы. Я одернулся и ужаснулся. Морок какой-то. Или она прокляла меня всюду видеть ее лицо, искать в каждом мазке кисти? Так она сказала? Обуреваемый эмоциями, я схватил картину за раму и за пару шагов преодолел расстояние от прихожей до камина внутри гостиной. Замахнулся и чуть не бросил сей шедевр в огонь. Но руки застыли в воздухе с занесенной над головой картиной, пальцы не могли разжаться, вцепились в раму мертвецкой хваткой. Сердце билось о грудную клетку так сильно, что почти причиняло боль, сжималось ощутимыми спазмами, живот скручивало до тошноты, в глазах отчего-то стояли слезы. Бред. Я опустил полотно и побежал на чердак, там и оставил. А пока спускался, ощущал себя Дорианом Греем, прячущим свой контракт с дьяволом, но Скай — не Люцифер, она дарила подарок без злого умысла, не требовала душу взамен на красоту, так почему я не мог повесить ее в гостиной? Остановился на ступенях.
— Почему же?! — закричал в пустоту. Боже, я сходил с ума. Развернулся на пятках и яростным шагом пошел обратно. Картины испугался! Архангел и боится смотреть на себя, на друзей, на прошлое — стыдоба.
— Страху нужно смотреть в лицо, — сказал я, водружая картину на почетное место над камином в гостиной. По телу пробежала дрожь, меня скрутило вновь и началась аритмия.
Решил прогуляться и прочистить мозги, подышать кислородом и внезапно все вспомнил…
Следом случилось сразу несколько событий: я обзвонил всех, кого мог, даже Грегора, ее родители не сразу дали мне адрес, а когда я прибыл на место — долго ломился в дверь. Спустя несколько минут заявился Велиал со службой спасения и прилетел Грегор. Мы выломали дверь и не нашли ни тела, ни девушки, только в воздухе клубились золотые пылинки, а на столе лежали три письма рядом с рисунками.
У меня прихватило сердце, колени подогнулись, я упал и пытался отдышаться. Умереть в один день вместе с любимой женщиной не так уж и страшно…
Исход №1
Итог: Гибель обоих.
Эль-Элион: ТАК ЗАКОНЧИЛАСЬ ЖИЗНЬ ОДНОГО МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕКА И БЕССМЕРТНОГО.
Аиррэль: Нет! Нет! Скай… Не может быть! Верни ее! Умоляю… Верни. Разорви нашу связь, сотри ей память. Пусть она живет счастливо.
Отец смотрел на меня с мрачным выражением на лице — холодным, почти безучастным, скрывающим все его мысли и молчал. Он просто смотрел… и молчал.
[1] Создатель показывают Аиррэлю альтернативные варианты развития их жизней и финалы, поэтому какие-то события могут отличаться.
[2] Перевод с латыни «лови мгновение».