«Сужение пространства бытия
Низвергнет в капище миров
Раскинутые корни древа.
И линия тех мест очертит свод даров,
Оставленных для Небесных волхвов.
Оттенок тех стремительных корней
Отчасти жаждет уничтожить
Порочный мир теней, где не был
Пленяющих морей услышан отзвук.
Там, где сила рока неизбежного
Наденет на чело достойных
Венец лавра, разгоняя пелену морока».
В казематах, в которые Хенрика кинули как собаку, не было даже крыс. В лабиринте были крысы, здесь даже крыс не было. Сырость была не просто постоянным спутником камер — она была системообразующим столпом этой системы. Его ноги распухли до такой степени, что он с трудом передвигался. Единственным делом, которое удерживало его рассудок на грани разрыва, были стихи. Он неожиданно для себя открыл поэтический дар. Неожиданно для себя? По соседству с неприличными ругательствами и проклятиями он оставлял частичку себя. Выскабливал в стене осколки собственной души…
В один из бесчисленных дней ему стал слышаться звук. Пугающе знакомый звук. Холодные стены камеры отражали звук горящей свечи — ровно такой же, какой он слышал в трактире Оласа. У свечи был свой такт… В эти мгновения он ухом припадал к стене, надеясь услышать хоть толику отзвука прежней жизни. Хенрик хаотично искал то место, где он хоть на секунду мог почувствовать себя… Он много думал о ней.
С момента своего приезда в Лидс Хенрик отказывался видеть очевидные вещи. Пелена «светлого» будущего застелила взор Хенрика, который смог сбежать от Вика Манлия и его псов. Подданные империи Лидс были очень религиозными людьми, в отличие, например, от жителей империи Эльм. Первые встреченные гвардейцы на границе носили на груди обеты истины. Они клялись своей богине не отступать от её длани, всегда следовать истинному пути и в знак покорности писали на свитке собственной кровью клятвы, крепили их на доспехи. Особо рьяные могли наносить постоянные метки иглой и специально освящённой краской на тело. Незаменимым атрибутом освящения также становилась собственная кровь. Как-то раз, когда Хенрик доставлял посылку в храмовом районе, его внимание привлекли гвардейцы в парадных мундирах. Вокруг их шей, словно несколькими оборотами удавки, были выбиты молитвы.
Ещё этот странный, едва узнаваемый дымный шлейф, следовавший за ними по пятам, — будто их только что спасли из ужасающего пожара, пропитавшего каждую клетку тела. Это могло вызвать недоумение и вопросы только у такого неофита, как Хенрик; для местных же ничего исключительного не происходило.
В городах он не видел больших костров, но в деревнях, в сельской местности и просто вдоль больших дорог их было немыслимое количество — костры почти в три человеческих роста. Хенрик думал, что их жгут, спасаясь от заразы или чумки. В пустыне мало жизни для повальной заразы. Но люди жгли эти костры не по этой причине. Они приносили дары и сжигали их в пламени, они стояли и молились на них. Некоторые даже себя истязали. Видимо, плотно ассоциирующееся у Хенрика с Белой лилией зелёное пламя поначалу сбило с толку и не дало связать костры с поклонением богине. А в городе эти образы и вовсе потонули в приливе хлопот новой жизни.
Это были одни из самых ярких маркеров опасного положения дел, которые Хенрик решил проигнорировать. В провинциальных трактирах обязательным атрибутом были небольшие глиняные фигурки измождённого человека в вуали. Они занимали особое место в углу, и к ним никто никогда не прикасался. Не говоря уже о пучках трав над каждой дверью и о набате. То, что он считал «особенной традицией», Хенрик видел собственными глазами всего несколько раз. Когда солнце достигало самой высокой точки, колокола, обильно расставленные в столице, били в набат. В этот момент останавливался весь город — не слышно было даже плача детей или лая собак. Люди молились. Те, кто находился близко к святилищам, шли туда; остальные благословляли её свет на том месте, где находились.
Далёкий скрип двери послышался в отдалении. Размеренные шаги отмеряли полуденный ритм. Ничего больше не имело смысла… Их было много. Шаги приближались. Затвор клетки издал противный скрип…
— Поднимайся. Сегодня твой день. Она тебе благоволит, — явно уставший экзекутор пробубнил себе под нос, открывая клетку. — Шевелись!
— Опять? Нет… Ты опять хочешь меня обмануть…
Хенрику перестала нравиться эта игра. Она, бесспорно, скрашивала его пребывание в казематах, но уже начинала утомлять. В первый раз, когда он ещё мог быстро ходить, трудно было привычным словарём описать его радость. Он думал, что потеряет последнюю ниточку, связывающую его с реальностью. Хенрик без лишних раздумий, почти кубарем, выбежал из камеры и побежал по коридорам, почти достигнув цели. Во второй раз он сомневался гораздо больше, но всё равно не мог не поддаться инстинктивному чувству свободы. Он выбежал в другой коридор. В первом случае коридоры казематов с каждым поворотом всё больше принимали очертания знакомого лабиринта — с выступающими жилами соли и грунтовых вод. Когда он достиг того самого помещения, то опустился на колени и оказался снова в камере. Во второй раз никаких поворотов не было: один сплошной длинный коридор с ослепляющим дневным светом в конце. Достигнув света, тот, как по щелчку пальцев, исчезал, а Хенрик обнаруживал себя лежащим у стены. В последующие разы он переставал поддаваться на эти эксцентричные выходки разума.
В моменты отчаяния он сжимался. Он хотел уничтожить собственное тело, сжавшись до невообразимых размеров. Посреди камеры можно было увидеть Хенрика, обнимающего самого себя и дрожащего от страха. Незначительная искра жизни, угасающий свет которой никогда не достигнет земли. Камеры казематов были безмолвны. Но в один момент…
Однажды, когда Хенрик аккуратно выцарапывал очередное слово своего нового стиха (которое он произносил второй раз в жизни), импровизированное зубило как в воду вошло глубоко в стену. Грань истончилась настолько, что до потрескавшихся очертаний другого мира можно было дотянуться рукой. Вытяни руку — и неведомая сила утянет тебя далеко-далеко, приглашая в звёздный мир ослеплённых мечтаний. Совпадение? Досадное совпадение… Как такое вообще могло случиться? Хенрик и не пытался это осознать. Да и не смог бы. С этого момента в любую свободную минуту он старался радоваться простому плаванию под открытым звёздным небом. Что означает пересобрать себя заново? Сколько воспалённых корней собственной души необходимо отрезать навсегда? Ни одного. Только не для него.
Тяжёлые шаги начали наполнять коридор. Хенрик их узнал. Он знал их слишком хорошо, чтобы просто игнорировать. Они медленно приближались и остановились напротив Хенрика.
— Не думал, что так всё закончится. Да и ты тоже… — голос Вика рассек тишину коридоров. — Когда я только узнал, что ты решил выбрать это место, чтобы скрыться, то не поверил самому себе. Эта империя буквально состоит из крови, плоти и костей моей богини. Но ты, наверное, так был рад скрыться, что не удосужился пройти чуть дальше своей чванливой гордыни. — Вик обнажил зубы.
— Одно маленькое письмо — и ты здесь… Сколько уже? Месяц… Три… Полгода? — Хенрик стал выходить на освещённую факелом сторону камеры.
— Ужасно выглядишь… Но я здесь не для этого, — он достал ключ и медленно открыл решётку. — Я глубоко оценил твои таланты. В конце концов, ты не сделал ничего против нас. Ты заслужил место подле меня. Выходи… Мы уезжаем.
— Не будет у тебя большего врага, чем свободный я. Я, который отринул пелену сумрака и узрел. В любой момент я могу выйти отсюда, если только захочу. А ты… Ты уже летишь в пропасть. Ты не чувствуешь глаз в своих руках. В первую нашу встречу ты поучал меня как нерадивого ребёнка. Убеждал. Наставлял. Необходимость полного преодоления земных… Отсечение всего… Отказ от самого себя. И ты оказался прав. Но сам не смог сделать последний шаг вперёд. Поэтому летишь спиной вниз. Ты не достоин разбиться о землю… Ты достоин вечно падать между небом и землёй — везде и нигде одновременно… — Хенрик закрыл решётку и задвинул засов.
— Я гвардейский офицер. Офицер всегда предпочтёт позору смерть. — Он повернулся спиной к Вику. Тот мгновенно побледнел. Губы двигались, но не могли произнести ни слова.
— Как?.. Как… Я… — собравшись с мыслями, взволнованно произнёс Вик.
— Мальчишка… Мечтатель. Ты на него похож… Ведь именно эти слова крутились в твоей голове? Но ты их не произнёс. Тогда, в Иверии. Ты сдался и выжил. Не будет никакой сделки… — холодно закончил Хенрик. Больше он не произнёс ни слова.
Вик смотрел, как Хенрик отходит вглубь камеры. Тишина была красноречивее любых слов, которые напрашивались в голове Вика. Но он лишь отстранённо мотал головой, смотря прямо перед собой. Что отражал его взгляд? Его великой миссии не суждено сбыться? Обречение всего человеческого колена на прозябание в тени? Даже его богиня не смогла бы ответить.
***
Тонкие лучи слепящего солнца аккуратно ласкали кожу.
— Элин, это ты? — где-то посреди поля донёсся звук приминающейся травы. Цикады и сверчки стрекотали без умолку, организуя импровизированный оркестр.
— Ты что ещё здесь, кошка?
— Я не умею так красиво красться, как ты… Ты где? Я тебя не вижу…
— Не бойся, я рядом… — тёплые руки упали на плечи. Запахло жасмином и фиалками.
— А ты о ней никогда не рассказывал? — неожиданно раздался тихий басистый, давно знакомый голос. Пришлось перевернуть голову.
— Это ты… Как ты сюда…
— Ты же знаешь мою любовь к слабым мужчинам. Здесь их, как и везде… Я кое-что нашла. Даже не знаю, чья она теперь. — Силуэт наклонился и достал свёрток. Когда он развернул его, на солнце заблестела маленькая деревянная фигурка коня.
— Кто это, крошка? Она хочет тоже научиться плести куколок?
— Можешь оставить её себе.
— Ты же знаешь, у меня не было выбора…
— Как и у всех нас… Безумные винтики. Только вот чего?
— Крошка, каждый раз, когда ты горишь желанием доказать свою правоту…
— Собственных страстей, желаний… — силуэт стал заворачивать фигурку обратно.
— Каждый выбирает, каким способом гореть… Выбирает ли?
— То бросаешься в любую идею, любое событие, лишь бы все увидели, что ты чего-то стоишь в жизни.
— Если бы я предложила тебе помощь, ты бы её не принял?
— У нас с тобой было больше общего, чем могло показаться на первый взгляд.
— Крошка, дай мне левую руку… Хочу кое-что повесить.
— Ты знаешь, где меня искать…
Тёплые напутствия удаляющегося силуэта немного разогрели угасающую душу. Можно перевернуть голову обратно.
— Знаешь, она мне понравилась… Я бы с ней точно поладила…
— Помнишь, мы…
— Давай просто помолчим, крошка. Всему своё время… И место… под тёплым лунным светом.
Элин умолкла навсегда.
— Я помню, как мы с тобой в тот день пошли по ягоды в маленький лесок возле тропинки… А нашли соседского мальчишку, тихо спавшего с собакой… Мы не стали тогда его будить.
Тихий, едва узнаваемый звук колокольчика раздался на поле. Опять поворачивать голову. Поле затянуло закатной дымкой. Не разобрать, куда надо идти. Есть только звук и хладный ветер, исходящий откуда-то с берега озера. Звук доносился оттуда. Ты понимаешь, что уже пора. Медленно вставая, ты бредёшь к берегу, попутно перебирая колосья разросшейся травы. Нельзя… Ты встаёшь около воды. Делаешь единственный шаг в воду. Ничего. Ногам стало тепло. Водная гладь начала скрипеть, как длинная вереница ржавеющих цепей. Голова. Надо идти дальше, сопротивляясь сбивающим потокам воды. Перебирая шаги вглубь, нога не находит опоры, и ты с головой проваливаешься…
Номер в списке. Номер шесть!
— Сегодня свершится правосудие! — толпа заворожённо ревела.
В воздухе уже пахло сажей. Толпа не утихала. На секунду Хенрику показалось, что из их ртов и глазниц исходит ядовито-фиолетовый пар.
Два движения. Та пронзительная легкость, с которой он в эту секунду понял бессмысленность дальнейших действий, поразила даже собственное нутро. Высохшие, оцепеневшие глаза смотрели прямо, будто ещё можно избежать падения. Его разум пытался уцепиться хоть за что-то. Это было не так. В действительности его путь закончился тогда, когда он согласился участвовать в этой игре и подумал, что сможет обыграть… Собственную судьбу? Он прыгнул выше головы, и занесённый топор палача лезвием сверкнул по горлу, обнажая бордовый танец смерти. Его кровь окропила священные сады.
От него не осталось ничего. Лишь пепел.