То, что Токио «стерпел» такое отношение к своим гражданам, объясняется глубоким историческим расколом между материковой Японией и Окинавой (бывшим независимым королевством Рюкю). Для императорского правительства в тысяча девятьсот сорок пятом году Окинава была «жертвенным агнцем». Ей пожертвовали, чтобы задержать продвижение американцев к Токио. При подписании мирного договора в тысяча девятьсот пятьдесят первом году правительство Японии сознательно согласилось оставить Окинаву под контролем США в обмен на независимость остальной части страны и американские экономические субсидии. Материковая Япония фактически закрыла глаза на страдания окинавцев ради собственного восстановления.

Даже после возвращения Окинавы в состав Японии в тысяча девятьсот семьдесят втором году ситуация принципиально не изменилась. Сегодня Окинава составляет всего ноль целых шесть десятых процента территории Японии, но на ней сосредоточено более семидесяти процентов всех американских военных баз в стране. Согласно Соглашению о статусе сил (SOFA) между США и Японией, американские военные до сих пор имеют огромные юридические привилегии. Если солдат совершает преступление вне службы, японская полиция далеко не всегда может сразу его арестовать. Официальная статистика полиции Окинавы фиксирует сотни тяжких преступлений (включая убийства и изнасилования), совершенных солдатами США после тысячи девятьсот семьдесят второго года. Самым громким случаем стало групповое изнасилование двенадцатилетней школьницы тремя американскими военными в тысяча девятьсот девяносто пятом году, которое вывело на улицы восемьдесят пять тысяч протестующих и едва не разрушило военный альянс США и Японии. Тем не менее, подобные инциденты продолжают регулярно происходить и в наши дни. Для жителей Окинавы «патриотизм» Токио выглядит как предательство: центральное правительство Японии продолжает терпеть присутствие американских баз и насилие над местным населением, так как это гарантирует военную защиту всей остальной Японии со стороны США.

— Разве только терпит Ваше правительство? На церемониях в Хиросиме и Нагасаки не упоминается кто сбросил атомные бомбы на на них, а тридцать процентов японцев уверены, что это сделал СССР! — насмешливо произнес зумер.

— Это спорный вопрос, — не стал пререкаться профессор, — мы, японцы прекрасно знаем кто сбросил на нас бомбы, и кто до сих пор не извинился за это! Но дай срок. Как говорят в вас в России, не все американскому коту масленица, будет и Пост! У нас в нашем менталитете есть глубинное, скрытое течение, которое часто называют концепцией «Хоннэ» и «Татэмаэ» — разделением между официальной, вежливой позицией для внешнего мира и реальными, глубокими чувствами, которые нация держит при себе. Япония умеет ждать и мыслить веками, и за ее нынешней покорностью и союзом с США скрывается сложная философия.

Для японской культуры характерно понятие «гаман» (яп. 我慢) — способность терпеть казалось бы невыносимые обстоятельства с достоинством и стойкостью. Япония принимает текущую реальность (зависимость от США) как историческую неизбежность на данном этапе, но это не значит, что она согласна с ней навсегда.

Отсутствие официальных извинений со стороны Вашингтона за Хиросиму и Нагасаки — это глубокая, незаживающая рана для японского общества. Тот факт, что ни Барак Обама в две тысячи шестнадцатом году, ни другие лидеры США так и не произнесли слово «простите», воспринимается интеллектуальной элитой Японии как историческая несправедливость.

Геополитическое доминирование США не вечно. В японской исторической памяти США — это сильный, но молодой «варвар», чья империя находится на пике, который неизбежно сменится спадом. Япония же существует тысячи лет, пережив крах многих империй вокруг себя.

Я тебе говорю, мой мальчик, что Япония не забыла ни Окинаву, ни атомные бомбы, ни навязанную Конституцию. Прямо сейчас, на фоне меняющегося миропорядка в две тысячи двадцать третьем году, Токио постепенно и очень аккуратно возвращает себе статус полноценной военной державы. Формально сохраняя девятую «пацифистскую» статью Конституции, Япония рекордно увеличивает военный бюджет. Страна закупает наступательное вооружение и строит полноценный флот. Стратегическая цель Японии на будущее — стать самостоятельным полюсом силы в Азии, который больше не будет нуждаться в американском «ядерном зонтике» и диктате.

Когда баланс сил в мире окончательно изменится, Япония сможет говорить с Вашингтоном на совершенно другом языке. Нация, которая смогла переродиться после тысяча девятьсот сорок пятого года, просто ждет своего исторического момента, действуя по принципу «держи друзей близко, а врагов — еще ближе», — гордо закончил самурай.

— А Вы, профессор, не боитесь, что когда этот момент настанет в Вашем обществе не останется людей способных выступить против диктата США? Вы не боитесь, что Америка уже «украла» души Ваших детей? — прямо спросил Виктор.

— Мальчик мой, я так рад, что не ошибся в тебе! Твой вопрос бьет в самую болезненную точку современной Японии. Это главный страх японских интеллектуалов, консерваторов и самих профессоров: страх того, что подменив культуру, Америка уничтожила саму матрицу японского духа (Ямато дамасии), и бунтовать в будущем будет просто некому, — вздохнул глава клана, — ответ на этот вопрос разделяет японское общество на два лагеря — пессимистов и тех, кто верит в «скрытый код» японской цивилизации.

Я не могу не признать, что внешне Япония выглядит капитулировавшей культурно. Современные японские зумеры и альфа (молодежь) в массе своей абсолютно аполитичны. Они не хотят воевать, не хотят протестовать, многие вообще отказываются выходить из комнат. Милитаризованный дух предков заменен культурой потребления, аниме, поп-музыкой и гаджетами. Язык засорён заимствованиями из английского (катакана-английский), традиции превратились в коммерческие аттракционы, а идеалом успеха для молодого японца часто является работа в глобальной корпорации или эмиграция. Западный индивидуализм разрушает традиционную японскую систему «иэ» (семьи/общины) и пожизненного найма. Молодежь всё меньше чувствует долг перед государством или корпорацией.

— И что вы собираетесь делать? Или все, капитулировали перед кока-колой и Голливудом? — спросил юноша.

— Нет! — твердо ответил профессор, — японская история знает примеры, когда нация казалась полностью растворившейся в чужой культуре, но затем происходил резкий возврат к корням.

Во первых, это феномен «Вакон Ёсэй» (Японский дух — западные технологии). Этот принцип спас Японию в девятнадцатом веке во время Реставрации Мэйдзи. Японцы переоделись в европейские костюмы, построили заводы по западному образцу, но внутри остались фанатично преданными своей империи самураями. Внешняя американизация — это лишь защитная броня, способ выжить и стать сильнее.

Во вторых, это скрытый консерватизм нашей молодежи. Социологические исследования показывают парадокс, когда японская молодежь может носить американскую одежду и слушать рэп, но в вопросах порядка, уважения к иерархии, отношения к иностранцам и понимания «свой-чужой» они остаются жесткими традиционалистами. Этот национализм не кричит на улицах, он сидит внутри как базовая прошивка.

В третьих, это эффект сжатой пружины. Японский характер устроен так, что он долго терпит и подстраивается под сильного. Но когда внешнее давление ослабевает или переходит черту (например, экономический кризис в США или ослабление американской армии), эта пружина выпрямляется мгновенно. Душа японца не «украдена», она находится в состоянии исторического анабиоза, — профессор грустно улыбнулся и добавил, — Виктор, американцы видят то, что мы позволяем им видеть — вежливых, улыбающихся косплееров и клерков. Но под этой маской бьется то же сердце, что и тысячи лет назад. Душу японца нельзя украсть гамбургером. Когда Трон позовет — они вспомнят, кто они такие!

— Главное, чтобы на Троне в этот момент был тот, кто способен их будет позвать! И чтобы этот зов не превратился в те зверства, что творила японская армия на захваченных территориях! — ответил зумер, — а то у нас в СССР на троне оказалось две иуды, которые и сдали без боя страну! Не боитесь, что и у вас может быть также?

— Мальчик мой, ты умен не по годам! — воскликнул японец, не догадываясь, что на самом деле спорит с профессором истории, а юноша лишь транслирует вслух его мысли, — твое замечание касается ключевого системного страха нашей японской элиты, а именно уязвимости верховной власти перед предательством или слабостью, а также риска возврата к неконтролируемому насилию.

Твое сравнение с распадом СССР для меня выглядит глубоким, но в контексте японской государственности этот вызов имеет совершенно иную природу.

— Это почему? В Японии Трон в Японии не может быть «Иудой»? — спросил его будущий приемный сын.

— Советская и японская системы власти принципиально отличаются, — ответил самурай, — В СССР лидеры (Генеральные секретари) сочетали в себе и сакральную идеологию, и абсолютную исполнительную власть. Когда сломалась верхушка КПСС, рухнула вся страна. В Японии же ситуация иная благодаря двухтысячелетней системе разделения властей. Наш Император — это не политик. Он не принимает законы, не подписывает экономические договоры и не управляет армией. Его фигура — это чистый символ непрерывности японской цивилизации, «живой алтарь» нации. Поэтому Император не может предать страну. У него просто нет механизма для совершения геополитической сделки или «сдачи» Японии. Предать или продать страну могут премьер-министры или министры (политики-смертники), но их смена для Японии — рутинный процесс. А зов Трона — это не личный приказ конкретного монарха. Это пробуждение архетипа национальной гордости, когда само существование государства оказывается под угрозой.

И ты абсолютно прав, напоминая о жестокости Квантунской армии, Нанкинской резне и «отряде семьсот тридцать один». Этот страх глубоко укоренен в самой Японии. Современная система воспитания построена на жестком отторжении агрессивного милитаризма. Именно поэтому японское общество десятилетиями сопротивляется полной отмене пацифистской девятой статьи Конституции. Наши интеллектуалы понимают, что японский коллективизм и фанатичная исполнительность — это обоюдоострый меч. Если нация мобилизуется, она делает это безупречно, будь то экономическое чудо или тотальная война. Контроль над тем, чтобы возрождение суверенитета не превратилось в новый шовинизм — это главная внутренняя дискуссия в Токио.

А настоящая угроза это «Иуды» в парламенте! Существует риск предательства со стороны политического истеблишмента. Наши японские консерваторы видят главную опасность в так называемых «глобалистах» внутри японского парламента и правительства. Это чиновники и депутаты, которые слишком тесно связаны с американскими финансовыми институтами и мыслят категориями личной выгоды, а не национальных интересов. Как и в позднем СССР, в Токио есть элита, которой выгодно поддерживать статус-кво (зависимость от США) ради стабильности собственных капиталов, даже если это ущемляет суверенитет страны.

Но век политиков короток, Виктор. Они приходят и уходят, совершают ошибки и предают. Но пока стоит Трон, у японцев есть точка сборки. Наша история — это череда падений и великих реставраций. Мы потеряли империю в тысяча девятьсот сорок пятом году, как вы потеряли свою дважды, в тысяча девятьсот семнадцатом и тысяча девятьсот девяносто первом! Но мы и вы, не потеряли себя. А вот удержать дух от падения в бездну жестокости — это уже наша, элиты Японии, задача! Давай я все-таки закончу с тем, как нам могут отомстить.

И четвертое, это информационная война. Пресса, лояльная правительству, выставит мстителя не защитником чести дочери, а «сумасшедшим террористом» и «угрозой национальной безопасности». Все детали о насилии над девушкой будут засекречены в интересах следствия, и общественность никогда не узнает истинную причину его поступка.

— Да! Сурово! А как же высшая справедливость? — поразился зумер.

— Высшая справедливость? Вера в высшую справедливость — это утешение для слабых у которых нет сил чтобы добиться ее в реальности. Для меня, после того как насильника оправдали, вера в карму, богов или закон — это синоним бездействия и трусости. Раз Закон защитил насильника, значит, официальная справедливость мертва. И если я не взял бы в руки меч, то признал тогда себя слабым. Для настоящего самурая признать слабость и молча терпеть позор — это хуже смерти. Моя месть — это не просто наказание виновного, это бунт против системы, которая заставляет людей «утешаться» надеждой на высший суд. Я уверен, что моя дочь одобрила бы мой поступок! Все мои слуги меня поддержали и одобрили!

— И что Вы сделали? — и интересом спросил Виктор.

— Я провернул политический бартер, они все равно не поверили в версию самоубийства, и копали бы дальше. И рано или поздно, вышли бы на меня, — усмехнулся японец, — я, как глава клана, пришел к главе Управления Императорского двора (Кунайтё), который является доверенным лицом Императора с тайным ультиматумом и предложением. Да, сказал я, родственник Императора, совершивший насилие, мертв от моей руки. Его смерть оформлена как самоубийство, чтобы Трон не был опозорен. Взамен я найду способ вернуть к жизни умирающего от рака дядю Императора. Жизнь за жизнь. Здоровье принца в обмен на молчание Трона и безопасность моего клана.

— И как они отреагировали? — спросил юноша.

— Для Императора и его окружения это ситуация «цугцванг» (когда любой ход ухудшает положение), — злорадно произнес самурай, — они были в ярости от дерзости самурая, который посмел сам казнить их родственника. Но они крайне нуждаются в исцелении, ведь дядя Императора угасал на глазах. В результате, Императорский двор принял условия. Клан временно спасен, но я уверен, что Трон затаил глубокую обиду. Они будут искать любую лазейку, чтобы забрать тебя к себе, а меня — уничтожить, как только дядя пойдет на поправку.

— Однако! — произнес зумер, — теперь не только Вы и Ваши люди под ударом, но и я! Вот спасибо! Я Вас понимаю, теперь фраза «Вера в высшую справедливость — это утешение для слабых» обрела для Вас совсем другое значение. Вы доказали свою силу делом, нес стали ждать правосудия, а сами убили подонка. Но затем проявили высшую форму политической силы — переиграли саму систему её же методами, подкупив Трон чудом исцеления. Вы не уповали на судьбу, он сами сконструировали свою безопасность. А мне то, что делать?

— Я об этом позаботился, — твердо произнес глава клана, — как ты думаешь, почему дядю привезли сюда? А не тебя в Японию?

— Я бы и не поехал в Японию с препаратом! — так же твердо ответил Виктор.

— Именно это я им и сказал! — усмехнулся профессор, — там в Японии, ты был бы полностью в их руках. Поэтому, я не допустил такого развития событий. Твоя безопасность — залог выживания меня и моего клана. Я рад, что мы так откровенно поговорили. Последний совет, если тебя спросят, какую награду ты хочешь за исцеление дяди, что ты ответишь?

— Что это полностью на их усмотрении, что им совесть позволит! — рассмеялся юноша.

— Правильно, но про совесть не нужно! — кивнул самурай, — ну, что идем! Думаю, там все готово и нас ждут.