Замечания о дада в целом и о берлинском Клубе дада в

частности.

___________________________________

Что такое дада, толком не знают даже дадаисты, знает

лишь Обердада, но никому не скажет.

___________________________________

Берлинский Клуб дада (Баадер, Хаусман, Хюльзенбек, Хартфилд, Гросс, Меринг) ни в коей мере не носит характер объединения, однако его участники считают, что они гармонируют в известных предметах и что для них целесообразно работать в этих предметах сообща. В духе К<ёльнише> Ц<айтунг> они служат Обердада самым различным образом. В полной самостоятельности. Обердада не располагает командной властью над их физическими личностями. Он также не несёт какой-либо ответственности за их действия. Дадазвания вышеназванных персон таковы:

Баадер = Обердада; Хаусман = Дадасоф; Хюльзенбек = Всемирный дада; Хартфилд = дада-Монтёр; Гросс = Маршал-пропагандада; Меринг = Зычный дада.

Они образуют самый узкий постоянный состав берлинского Клуба дада. Баадер не стоит во главе Клуба, поскольку он ни в коей мере не идентифицирует себя с Клубом дада. Но поскольку он с подчёркнутой последовательностью присвоил обозначение «Обердада», впервые использованное Зигфридом Якобсоном в журнале «Вельтбюне» в августе 1918, и с этим обозначением самым рафинированным образом применил в своих целях менталитет немецкой и международной публики, то дадаисты упорно открещиваются от господства Обердада над собой, но не отвергают его самого. Обердада знает могущество, которым он обладает в сложившихся обстоятельствах, когда слово Обердада стало – благодаря его собственной работе – сигналом, который становится заметен не только во всей Германии, но и во всей Франции, в Швеции, в Англии, в Испании, в Америке и во всех странах земного шара.

А надо бы знать, что до последнего времени от Франции постоянно исходили протесты против того, «что Обердада немец». – Парижские дадаисты во главе с Тристаном Тцара тщетно открещивались от Обердада. Немецкий берлинец Рихард Хюльзенбек и французский румын Тристан Тцара спорили даже о характере дадаистского генерала-фельдмаршала (Хюльзенбек «Дада побеждает», издательство Малик, Берлин – Халензее, Курфюрстендамм, 76; и от того же сочинителя: «En avant dada», издательство Пауль Штеегеман,

Ганновер). Этот спор никогда не кончится, и так Обердада остаётся, несмотря на французскую и немецкую оппозицию, непоколебим как Tertius Gaudens[16].

В отношении немецкой оппозиции, которая особое литературное выражение находит в книгах Хюльзенбека, можно утверждать следующее:

Весной 1918 дада (экзотерическое дада) было ещё чисто литературным делом. Обердада впервые услышал это слово из уст своего давнего друга Рауля Хаусмана, «Дадасофа», живущего с 1907 в Штеглице.

Рауль Хаусман сам познакомился с дада незадолго до этого. Он сразу вступил в лагерь дада, подписал с Хюльзенбеком первый немецкий дадаистский манифест в марте 1918 и участвовал в первом большом берлинском вечере дада, который состоялся в марте 1918 в зале Сецессион на Курфюрстендамм и привлёк огромное внимание благодаря его шумному ходу и подробным обсуждениям в берлинской прессе, тем самым обеспечив дада (экзотерическому дада) прочное место в Германии. Сам Обердада в этом вечере участия не принимал. Он в то время находился кратковременно в Дрездене. С Хюльзенбеком он познакомился только в апреле 1918. Это произошло в бюро Франца Юнга, одного из самых умных молодых немецких писателей, с которым он подружился через Рауля Хаусмана и который, кстати, теперь в качестве собственного корреспондента издания K.A.P.[17] уплыл в Россию на известном пароходе «Вёрман». Когда Обердада однажды находился в бюро Франца Юнга, через одну из комнат прошёл неизвестный ему господин, которого впоследствии более молодой сотрудник Юнга охарактеризовал Обердада так: «То был свинья Хюльзенбек». – Когда в скором времени после этого Обердада последовал приглашению Франца Юнга на стаканчик ликёра, на пати был и Хюльзенбек, и кончилось тем, что они – Баадер и Хюльзенбек – чокнулись за их единство в дада. Тут Хюльзенбек исчез, стал санитарным офицером в Фюрстенвальде и отрёкся там от дадаизма, потому что когда его начальник однажды показал ему иллюстрированную газетную статью с портретом великого дадаиста Хюльзенбека и заговорил об его идентичности с этим Хюльзенбеком, он опроверг эту идентичность.

Тем временем известный немецкий поэт Пауль Эрнст опубликовал в Красном дне свой крик души по поводу формирования нового мировоззрения, которое, по его словам, стало возможным благодаря чрезвычайному прогрессу научной работы в последние десятилетия. И что нет ничего более неотложного, как формирование этого нового мировоззрения, которое приведёт все результаты научных исследований в единую цельную конструкцию. Но никто, дескать, не делает эту работу, потому что научные специалисты для неё не приспособлены, а НЕ-специалистам недостаёт точных знаний во всех областях и воли овладеть этими знаниями и объединить их содержание в единое целое. Но поскольку Обердада не испытывал недостатка ни в знаниях, ни в воле и силе для того, чтобы оформить их в новое мировоззрение, которое включало бы в себя всё, то он и взял на себя эту необходимую работу и свёл весь запас изученного и пережитого в те короткие восемь законов, о которых Франц Юнг заявил, что они содержат фактически всеохватывающее оформление современной истины.

Написаны они были 19 июля 1918 в вишнёвом саду местечка Плессов в округе Цаух-Бельциг. (В том самом вишнёвом саду, с которым связана знаменитая кончина Обердада, которую немецкая пресса почтила долгими и сочувственными известиями в первые апрельские дни года А нового летоисчисления

(1919). Однако Обердада не умер, а сам разгласил в прессе о своей смерти, потому что цюрихские дадаисты посредством пера Тристана Тцара попросили его сделать в немецкой прессе рекламу их большому апрельскому вечеру. Как это было, можно узнать из газет того времени. Например, в берлинском восьмичасовом Абендблатт от 2 апреля А/1919). – (Соответствующий отрывок гласит: «Потеря задевает дадаистское искусство тем больнее, что Баадер как раз готовился к отъезду в Цюрих, где тогдашние дадаисты в эти дни давали свой восьмой и самый значительный дадаистский вечер, на котором

Баадера должны были официально приветствовать как международного Обердада. Теперь его место опять придётся занять Хюльзенбеку».) – Так развивались события уже в первый год участия Баадера в движении дада. Начало этому задала публикация вышеупомянутых восьми законов в Берлинер Цайтунг в полдень 30 июля 1918. Поскольку при известном менталитете прессы и публики и при абсолютном безразличии научного мира казалось невозможным запустить в мир законы без того, чтобы они подверглись осмеянию и вышучиванию, успех в качестве первой реакции был совершенно необходим, и Баадер решил обезвредить реакцию, наперёд придав ей форму самоосмеяния и шутовства. Он сам выстроил ту заметку в Берлинер Цайтунг, которая разбудила самый продолжительный резонанс, ибо она гласила: «Клуб дада требует Нобелевской премии не для массовых поэтов Арно Гольца и Теодора Дойблера, а, как гласит положение о премии, для “того произведения, написанного на любом языке, которое наиболее выделяется высокой, идеальной тенденцией”, без оглядки на его объём. Этому условию отвечают единственно восемь законов дадаиста Баадера, ибо только они содержат семя нового мирового дерева, которое вырастет из удобренной кровью Земли. Этим же восьми законам полагается также первая, вторая, третья и пятая Нобелевские премии».

Берлинер Цайтунг привела эту заметку и опубликовала восемь законов не без того, чтобы посмеяться над ними со своей стороны. Но это не повредило, поскольку автор опередил газету самонасмешкой, а другого действия, кроме выраженного прессой, всё равно не приходилось ожидать. По крайней мере, на тот момент и по трезвой оценке реальной действительности в интеллектуальных вопросах. Правда, этим пессимизмом всему миру была объявлена фактическая несостоятельность немецкой духовности и её профессиональных представителей, но эта несостоятельность – реальный факт, и с ним приходилось считаться. Не будь это фактом, всё зубоскальство экзотерического дада было бы излишним, и можно было бы разумно говорить с разумными людьми. И сообща начать назревшее строительство нового. Но поскольку факт есть факт, то первая необходимость: зубоскальством дада построить мину, которая при взрыве бросит камень в лоб каждой тупой головы и с ́большим или меньшим шоком вправит этой голове мозги.

Итак, если до июля 1918 года дело дада было сугубо литературным и художественным явлением, то теперь оно стало делом мировоззрения. И если раньше оно ограничивалось кругом снобов в Швейцарии и Берлине, то после этой заметки в Берлинер Цайтунг началось шествие его мировой популярности, затрагивающее все слои народа. О восьми законах, об их содержании и значении следовало говорить в других местах. И говорилось в других местах. В декабре 1918 вышел в свет специальный выпуск издаваемого Францем Юнгом журнала «СВОБОДНЫЙ ПУТЬ», номер 10 этого журнала был с общим заголовком «Президент Баадер». Этот выпуск продавался во всех киосках и книжных лавках всех вокзалов Германии и содержал наряду с прочими агрессивными вещами известную констатацию известной фразы: «Поэтому истинный дадаист владеет всем регистром человеческих выражений жизни, начиная от гротескной самонасмешки до священного слова литургии на созревшем, всем людям принадлежащем шаре Земли» и подробное оглашение тех самых восьми мировых законов. Опять же тщетно. Всё было тщетно, что преподносилось в готовом, разумном виде тому обществу, которое называло себя «духовным». Оно оставалось глухо и слепо, хотя взывало к духовности и обновлению, однако было неспособно опознать ни то, ни другое и на самом деле хотело лишь удовольствия и развлечения – либо насилия через авантюрного, не терпящего возражений духовного диктатора. Но Обердада таковым не был и не хотел быть. Ни его природе, ни природе его предмета не отвечало агитаторское воздействие на широкие народные массы. Он был вынужден обратиться к пониманию и сотрудничеству духовных. Когда те отказались, он остался бессилен и беззащитен.

Единственное средство справиться с этим бессилием и беззащитностью, в том числе и без содействия духовных, было средство дада. Поскольку он не страшился никакой самоиронии, будучи настолько уверен в своей силе, что мог в любой момент её осмеять, не теряя её при этом, и поскольку он также любил подурачиться, не чураясь даже и пьяных проказ, из-за чего впоследствии считался легкомысленным дада, то для него дада был весёлым, освежающим купаньем, из которого он снова и снова получал оживление, укреплял с его помощью силы и создавал себе широкую платформу, на которой был виден и слышен всему миру, как только была готова надстройка и заработала радиостанция дада.

Верно то, что говорит Хюльзенбек в своих писаниях, что швейцарцы и французы никогда бы не были в состоянии создать дада такую всеохватывающую популярность, какой он обладает, неважно как, если бы от Германии не двинулась навстречу швейцарцам и французам ответная волна. Но точно так же неоспорим факт, что камни, от которых стали расходиться эти круги на воде, были брошены никем иным, как Обердада, который, правда, в этих бросках и размахе опирался на Дадасофа Хаусмана. Но как инициатива, так и осуществление этого камнеметания причитаются ему одному. Лишь позднее Дадасоф начал и самостоятельное метание.

Когда появилась заметка в Берлинер Цайтунг, «Вельтбюне» зафиксировала слово «Обердада». Под этим ударным словом Обердада выдвинул в сентябре 1918 свою кандидатуру в Рейхстаг от Берлина-I, и эта кандидатура поднялась до политических разделов Берлинер Тагеблатт и Тэглихен Рундшау. (Если бы господа дадаисты оказались пригодными не только в качестве пассивной, но и в качестве активной поддержки, то Обердада давно уже заседал бы в Рейхстаге, в Национальном собрании и снова в Рейхстаге, и ему не пришлось бы применять тактику выкриков, газетных заметок и блефа; тактику, которой он, кстати, владеет виртуозно и которая уже не раз доставляла ему много удовольствия. Удовольствие он получил и тогда, когда Альфред Керр в своей пространной критической статье в Берлинской утренней трибуне от 30 ноября года А (в Берлинер Тагеблатт от 1 декабря года А) совершенно справедливо написал: «Забыл ли я дадаиста Баадера? Кто ж его забудет! Он самым сокровенным и глубочайшим образом проник в нас в качестве дада – тихой сапой и как бы для себя самого, который больше удовольствия получает, чем доставляет». – Обердада, правда, не собирался никому доставлять удовольствие, когда в первое воскресенье, на открытии Берлинского кафедрального собора после ноябрьской революции, швырнул в лицо всему христианскому миру: «Иисус Христос для вас тьфу!» – за что ему отплатили тем, что выставили его выкрик в свете его психического расстройства, поскольку устрашились истинности его слов. Но обладай Обердада даже почётным знаком четырёхкратного психического повреждения, битвы, которые он проводил в этой области, все заканчивались его бесспорной победой, а от ран оставались лишь безобидные шрамы. Кройццайтунг, которая 3 июля года Б в своей критической статье свела выставку Дада, которую можно было посмотреть с 30 июня по 5 августа года Б в магазине художественных изделий Буркхарда в Берлине, набережная Лютцов, 13, к уровню психического заболевания, сама страдает помешательством ума. Обердада в любом случае знает точно, зачем и почему он занимается дада.

Он хотел после своей кончины в берлинской прессе и после вызвавшего большой шум разбрасывания листовок в Национальном собрании в Веймаре 16 июля года А раскрыть все свои карты в Дрездене, 19 января года Б. Дрезден толпами устремился в зал Коммерческого сословия 19 января. Но Хюльзенбек и Хаусман в последний момент силой добились своего участия в этом вечере, объявление о котором гласило лишь: «Обердада говорит о дада», и из этого вечера получился чудовищный импровизированный дада-скандал, поскольку Обер-дада тогда был не в состоянии противостоять их требованию.

Но и этот скандал был благом, поскольку разоблачил лучшее дрезденское общество до самых костей. К дрезденскому скандалу примыкали 18 февраля в Гамбурге, 24 февраля в Лейпциге и 26 февраля в ́Теплице гигантские дада-демонстрации, охраняемые службой безопасности и синемундирной полицией. Против гамбургской демонстрации выступили только Хаусман и Баадер; лейпцигская и теплицкая проходили под руководством Хюльзенбека. Но это руководство было настолько никудышным, что Обердада поставил ультиматум в преддверии ожидаемого в Праге 1 марта колоссального вечера дада: либо я беру ведение вечера на себя, либо устраивайте ваш мелочный базар сами. – Когда его ультиматум был отклонён, Обердада известным дадаистским способом уехал за час до начала пражского представления. Публика кричала и бесновалась; 2000 человек требовали выступления Обердада. А он уехал в Германию спецпоездом дада для борьбы с разразившейся дадаистской контрреволюцией и официально завладел центральным офисом дадаистского движения. Дадаисты ругались во всю силу своих лёгких и разорвали с ним всякие отношения – личные и официальные. До тех пор, пока дада-Монтёр Хартфилд и Маршал Гросс не устроили дада-выставку у Бурхарда в Берлине и Обердада не передал через Дадасофа Хаусмана, который через своего парикмахера снова установил отношения с Обердада: «Я заявляю претензию на участие в дада-выставке. Но я стану участвовать, только если буду приглашён к участию. Если я не буду приглашён, то я взорву всю выставку». После этого Обердада был приглашён к участию в выставке.

На открытии 30 июня года Б появился Зычный дада Меринг, представляя Всемирного дада Хюльзенбека. Сам Хюльзенбек, сиятельный Всемирный дада, появился там лишь четырнадцать дней спустя. Его труды не могли быть выставлены, поскольку они не отвечали хорошему тону.

Сие есть правка хюльзенбекского дадаистского исторического описания, название которого и издательство приведены выше. В эзотерическом дада господствует один лишь Обердада – абсолютно, исключительно и аристократично. Дальнейшее можно будет услышать в скором времени.

Обердада