12

12

Я смотрела на солнечный город за окном и пыталась осознать масштаб ловушки, в которую добровольно шагнула. Подпись на контракте ещё не высохла, а я уже сидела в машине, которая везла меня в резиденцию Демира Османоглу. Тридцать три ночи в его доме. Тридцать три. Я повторяла эту цифру про себя, и с каждым разом она казалась мне всё более зловещей.

В художественной тусовке о нём ходили пугающие легенды. Он находил молодых, голодных до признания девушек с искрой таланта, забирал их к себе на месяц, а потом их имена взрывали европейские аукционы. Но какова цена? Я не верила в платоническое меценатство миллиардеров. Коллекционер эротического искусства не может быть святым. Наверняка он брал с этих муз плату телом, выпивал их до дна, оставляя себе лишь холсты, а самих девушек выбрасывал из жизни. И вот я здесь — следующий холст в его закрытой галерее. Наверное, я сошла с ума. Но желание доказать бывшим профессорам из Академии художеств, что мои работы имеют право на жизнь, перевешивало любые страхи.

Машина свернула с оживлённого проспекта на узкую улицу, которая петляла вверх. По обеим сторонам стояли кипарисы, их тени ложились на асфальт тёмными полосами, размывая пейзаж. Впереди вырос высокий забор из белого камня, и тяжёлые кованые ворота бесшумно разошлись.

Вилла стояла у самой кромки воды. Белый фасад, широкие террасы, открытые галереи с колоннами, заросшие плющом. В тенистых нишах журчали мраморные фонтаны. И розы. Боже, розы. Огромные кусты, усыпанные бутонами всех оттенков — от нежно-розового до багрового! Густой сладкий запах цветов смешивался с солёным ветром Босфора, и этот шлейф сразу кружил голову.

Мурат затормозил у парадного входа. Дверь открылась, и на пороге появился подтянутый пожилой мужчина в отглаженной белой рубашке. Седина на висках, добрый живой взгляд.

— Добро пожаловать, мисс Евсеева, — сказал он на русском почти без акцента, только слегка растягивая гласные. — Меня зовут Омер, я управляющий этой виллы. Эфенди Османоглу распорядился сделать ваше пребывание максимально комфортным.

— Спасибо, Омер. Рада слышать родную речь.

Мурат уже выставил мой чемодан и тубус на гранитные плиты, и управляющий сделал приглашающий жест.

Внутри дом поразил меня своим масштабом. Потолки уходили на высоту двух этажей, завершаясь старинной мозаикой, а по центру свисала массивная блестящая люстра. Но главное — стены. Я поразилась, узнавая руку мастеров. Справа висела небольшая графика Дали, чуть дальше — кубистический набросок Пикассо, а рядом с ними — современные турецкие авторы с пастозной техникой. Живые, дышащие холсты. И так много!

— Эфенди упоминал, что вы тонко чувствуете искусство, — Омер остановился рядом, заметив мой застывший взгляд. — Думаю, этот дом станет для вас хорошим источником вдохновения.

— Здесь потрясающая коллекция, — я с трудом оторвалась от полотна, где женская фигура растворялась в фактурных мазках морской пены.

— Приятно это слышать. Пойдемте, я покажу вам дом. Эфенди разрешил осматривать любые помещения, кроме его частной студии на мансардном этаже. Туда вход строго воспрещён. Всем. Без исключения.

Я кивнула, но внутри мгновенно вспыхнуло любопытство. Запретная зона? То место, где он творит или прячет то, что не предназначено для чужих глаз. Но именно туда он обещал отвести меня вечером. Он же так сказал?

Первый этаж точно был предназначался для демонстрации статуса. Просторная гостиная с камином, в топке которого мог поместиться взрослый человек. Библиотека, где пахло табаком, и стеллажи были забиты редкими фолиантами и каталогами выставок. Столовая на два десятка персон и терраса с видом на воду.

— Здесь часто бывают гости? — спросила я, разглядывая серебряные приборы.

— Раз в месяц господин Османоглу устраивает закрытые приёмы с ужином. Коллекционеры, галеристы, критики. Здесь бывает шумно, да. Ближайший такой ужин, кстати, уже через две недели. Вы тоже приглашены.

Мышцы живота непроизвольно сжались. Я представила себя в эпицентре этого светского серпентария в роли новой музы Демира, на которую будут смотреть как на очередную игрушку миллиардера.

На кухне вовсю кипела работа. Огромные стальные поверхности, повара в белых кителях, быстрый стук ножей. Пахло запечённым мясом с травами и свежей выпечкой, желудок отозвался голодным спазмом — в самолёте я почти ничего не ела.

— Ужин подадут в восемь, — Омер сверился с часами. — Если погода не испортится, стол накроют на открытой террасе у воды. Господин Демир любит ужинать под крик чаек.

Мы поднялись на второй этаж, в жилое крыло. Длинный коридор освещался мягкими настенными бра, на стенах висели чёрно-белые фотографии Стамбула начала прошлого века. Старые деревянные дома, лица дервишей, лодки у причалов. От яркой экспрессии первого этажа здесь всё переходило в строгую архивную тишину.

— Здесь находится гостевая зона, десять комнат, — Омер открывал двери, демонстрируя интерьеры.

Каждая комната имела свой характер. Первая — тяжёлый османский стиль: низкие подиумы, парча, медные чеканные светильники. Вторая — холодный минимализм с панорамным остеклением. Третья — строгие линии модерна. Демир создавал пространства под разное настроение. Или… под разных женщин?

— Ваши апартаменты находятся дальше, в конце галереи.

Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дерева. Омер толкнул створку, и я переступила порог. Это были не просто комнаты — огромная территория, оформленная с пугающим пониманием моих скрытых желаний. Гостиная с глубокими диванами серо-голубой ткани, стеклянный журнальный столик на основании из коряги, выброшенной морем, и графика на стенах, которую я раньше видела только в закрытых каталогах.

Я прошла в спальню. Огромная кровать под балдахином из белого шёлка — ткань спадала складками, как на скульптурах Бернини. На прикроватной тумбе в хрустальной вазе стояли тёмно-красные розы, а на покрывале лежал мягкий халат цвета пудры.

Ванная оказалась размером в одну спальню. Огромная чаша джакузи, подиум с зеркалом у окна, а само стекло — зеркальное со стороны улицы — открывало вид на Босфор. Можно лежать в горячей воде и смотреть на проплывающие корабли, оставаясь невидимой для внешнего мира. Что-то за гранью.

— Если возникнут вопросы или пожелания, воспользуйтесь консолью у кровати, — Омер указал на едва заметную панель. — Горничная придёт незамедлительно. Отдыхайте, мисс Карина.

Он поклонился и исчез, бесшумно прикрыв дверь.

Оставшись одна, я медленно прошлась по комнатам. Ноги утопали в густом ворсе ковра, всё здесь было выверено до миллиметра — пропорции, свет, текстуры.

Я раздвинула зеркальные панели гардеробной и замерла. Вешалки с платьями — шёлк, хлопок, кашемир. Повседневные и вечерние платья. Нижняя полка с обувью, от кожаных сандалий до шпилек. В выдвижных ящиках тонкими слоями лежало кружевное бельё — чёрное, телесное, красное. Я вытянула одно платье, простое чёрное, посмотрела на бирку. Мой размер. Обувь — тридцать восьмой, в точку.

— Чёртов манипулятор, — сорвалось с губ.

Я вспомнила момент в офисе, когда при заполнении анкет Демир между делом спросил мои размеры. Я тогда отмахнулась, решила, что это формальность для какой-то формы в галерее. А он уже создавал этот гардероб. Знал, что я подпишу контракт. Просчитал меня от и до.

Достав телефон, я включила видео и медленно обвела камерой гостиную, спальню, ванную.

— Ин, смотри, — я вышла на балкон и развернула камеру к воде. — Он забил гардероб вещами моего размера. Всё продумано. Я на вилле прямо на берегу. Красиво очень, но ощущение, что меня заперли в очень дорогом вольере. Ладно, пойду разбирать вещи.

Отправив сообщение, я бросила телефон на кровать и оперлась на кованые перила балкона. Солнце медленно катилось к закату, окрашивая Босфор в оттенки кадмия и жжёной сиены. На том берегу зажигались огни. Я закрыла глаза, подставила лицо теплому ветру, и тут же из темноты всплыли картины из тех лихорадочных снов. Древний Рим, залитый зноем двор, мужчина с абсолютно чёрными глазами и смерть священника. Флоренция, лунный свет, девушка и мужчина в карнавальной маске с теми же глазами. Два сна — две смерти.

— Просто переутомление, слишком много работала перед дипломом, — прошептала я, но подсознание отказывалось верить в совпадения.

Я вернулась в спальню, упала на кровать и снова взяла телефон. Набрала в поиске: «Стамбул, места для вдохновения». Экран выдал десятки ссылок. Гранд-базар — лабиринт из тысяч лавок, где цвета смешиваются в безумный вихрь, отличная точка для экспрессивной графики. Мечеть Сулеймание — строгая архитектура, свет сквозь витражи, падающий на мрамор цветными пятнами. Цистерна Базилика — подземное водохранилище, где из темноты проступают плачущие колонны и перевёрнутые головы Медузы, там точно нужно рисовать углём. Дворец Топкапы — бывшее гнездо султанов, гарем, где женщины веками жили в золотых клетках, сублимируя тоску в орнаменты на шёлке.

Я сохраняла вкладки, но мысли возвращались к хозяину дома. К его закрытой коллекции. И к той самой лестнице на мансарду, куда мне нельзя. Что он там прячет? Свои неудачи? Или картины девушек, которые исчезли? В памяти снова возник образ флорентийской девушки из сна.

В коридоре раздались шаги — тяжёлые, уверенные, мужские. Вернулся.

Я мгновенно села, поправила волосы. Шаги затихли у моей двери. Три коротких удара.

— Карина, — низкий голос Демира. — Ты готова к ужину?

— Да, переодеваюсь.

— Хорошо. Я буду ждать внизу.

Я спустилась на первый этаж. Дом уже погружался в синие вечерние тени. Надела льняное платье цвета слоновой кости, волосы оставила распущенными, из косметики — только тушь и прозрачный бальзам на губах. Мне хотелось выглядеть так, будто я не старалась, хотя у зеркала я провела слишком много времени.

Омер ждал у подножия лестницы, молча кивнул и проводил через стеклянные галереи на открытую террасу. Босфор потемнел, огни на азиатском берегу мигали и вытягивались в воде золотыми иглами.

На террасе стоял стол на восемь персон — белая скатерть, хрусталь, свечи в канделябрах. Несколько человек уже сидели там, негромко переговариваясь: пожилой мужчина, полная женщина с гладко зачёсанными тёмными волосами, молодая девушка и крепкий парень с серебряным кольцом в ухе.

Демир стоял у перил спиной к гостям, и говорил по телефону. Услышав мои шаги, он обернулся, бросил в трубку пару слов и убрал телефон в карман.

— Карина, — он взял мою ладонь, и потянул к столу. — Позволь познакомить тебя с моей семьёй.

— Семьёй? — я удивленно приподняла бровь.

— Не по крови. По духу. Эти люди вырастили меня и остаются на вилле столько, сколько я себя помню.

Он представил каждого. Сабри-эмми — садовник, который учил его подрезать бутоны в пять лет и до сих пор отчитывает, если он наступает на клумбы. Фатма-ханым — шеф-повар, кормившая его с младенчества и готовящая лучше всех мишленовских ресторанов. Зейнеп — её племянница, приехавшая из анатолийской деревни год назад. Мерт — сын Омера, водитель и охрана. И сам Омер, управляющий, на котором держится весь особняк.

Все они смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Я ощутила себя неловко. Хотелось всем понравиться.

— Очень приятно, — я постаралась улыбнуться, посмотрев на каждого. — Меня зовут Карина, я художница. Проведу у вас ближайший месяц.

— Мы знаем, — негромко отозвалась Фатма, и в её интонации мне почудился странный подтекст. — Эфенди много говорил о вас перед вашим приездом.

Демир отодвинул для меня стул, и я села, зажатая между ним и притихшей Зейнеп. Напротив устроились Мерт и Сабри, а Омер и Фатма заняли торцы стола.

Ужин оказался великолепным — нежное мясо ягненка в медовом соусе, рассыпчатый рис, запечённые перцы, домашние сыры, маслянистые оливки, пахлава, тающая на языке. Но расслабиться я не могла.

Левое бедро Демира плотно прижималось к моему весь ужин. Он не отодвигался, и это молчаливое специальное касание заставляло меня постоянно думать о нём.

В какой-то момент он достал из-под стула чёрную кожаную папку, извлёк лист бумаги и остро заточенный графитовый карандаш. Откинулся на спинку и принялся чертить быстрые резкие линии. Я замерла с бокалом в руке, наблюдая за его пальцами.

Он не смотрел на меня в упор, но я ощущала, как его внимание постоянно обращается ко мне.

— Что ты делаешь? — спросила я тихо.

— Рисую, — он не поднял головы. — По условиям контракта я имею полное право фиксировать твои состояния в любой момент. И я не намерен терять этот вечер.

Кровь прилила к щекам. За столом на секунду воцарилась тишина, слышался только звон приборов и шум волн о гранитный цоколь виллы.

— У нас сегодня был тяжёлый день в саду, — нарушил молчание Сабри, обращаясь к Фатме. — Но я всё-таки высадил те белые розы у фонтана.

— Спасибо, брат, — кивнула она, переводя взгляд с Демира на меня. — Белый цвет успокаивает.

Я пыталась слушать их разговор, но краем глаза продолжала следить за карандашом в его руке. Он работал уверенно, размашисто, время от времени его взгляд отрывался от листа и замирал на моих губах или линии шеи, а потом возвращался к бумаге. Каждый раз, когда наши глаза пересекались, у меня кружилась голова. Я убеждала себя, что это усталость после перелёта и акклиматизация, но обмануть себя не получалось. Это было из-за него.

Остальные продолжали есть и обсуждать погоду, однако периодически, когда Демир опускал голову, я перехватывала их быстрые взгляды. Будто все они знали обо мне что-то интересное.

Я повернулась к Зейнеп и спросила, давно ли она живёт в Стамбуле. Девушка робко улыбнулась и рассказала, что тётя забрала её из деревни под Карсом год назад. Мерт, глядя на меня поверх бокала, поинтересовался, какой жанр живописи я предпочитаю.

— Я пишу людей, их тела, текстуру кожи, эмоции, которые они пытаются скрыть, — ответила я, выпрямляя спину.

— Эротику, — прямо сформулировал он. Фатма подавилась, ткнув мужчину локтем в бок.

— Да. Эротику.

Демир перестал рисовать, остриё графита застыло над бумагой. Он медленно поднял голову, его глаза задумчиво скользнули по моему лицу, задержались на нижней губе, после чего он молча вернулся к работе.

Я решила сменить тему и спросила его напрямую про закрытую дверь на мансарде, про которую упомянул Омер.

— Это правда, — Демир не оторвался от листа, только уголок его губ дёрнулся вверх. — Никаких тайн, обычные границы. Там моя рабочая студия, туда запрещено входить всем без исключения. Даже обслуге.

— Но ты обещал показать мне закрытую коллекцию. Помнишь?

— Конечно. И покажу. Завтра. Но коллекция находится в выставочном крыле на первом этаже, а не в моей мастерской.

Я всматривалась в его профиль, пытаясь понять, что он прячет за запертыми дверями мансарды.

— Правил в этом доме немного, Карина, но те, что есть, обязательны к исполнению. Я настоятельно рекомендую тебе их соблюдать, — он отложил карандаш и посмотрел мне прямо в глаза, акцентируя на этом внимание.

— Разумеется, — я отвела взгляд и сделала глоток вина.

Ужин подошёл к концу, Фатма принесла чай в стеклянных армудах, и мы пили его мелкими глотками, слушая шум кипарисов. Демир захлопнул папку и поднялся.

— Могу я взглянуть на набросок? — я потянулась к папке, но он уверенно перехватил мою ладонь, и медленно опустил мою руку обратно на стол.

— Набросок не завершён. Я покажу его, когда форма обретёт окончательный смысл.

Я хотела возразить, но он уже повернулся к Омеру и отдал короткие распоряжения на турецком.

Демир согласился проводить меня до моей комнаты. Мы шли по коридору второго этажа. Его ладонь легла на мою поясницу, почти не касаясь кожи через вырез платья. Я могла поклясться, что участок этой кожи буквально всколыхнул жаром.

— Завтра у тебя свободный день, можешь отдохнуть, погулять по городу, сделать наброски. Мурат отвезёт тебя куда скажешь. Послезавтра приступим к работе. Я открою галерею и подробно объясню, какого результата жду от тебя.

— Хорошо, — я шла, глядя перед собой.

Мы остановились у двери моих апартаментов. Я ухватилась за ручку, но не смогла уйти, не задав вопрос, который мучил меня с момента подписания.

— Демир... у тебя ведь были другие девушки до меня? Те, с кем ты подписывал такие же соглашения?

Он молчал так долго, что я уже решила, что он проигнорирует. Я повернулась к нему лицом.

— Были, — ответил он наконец с мрачным напряжением. — Но то совершенно иная история.

— В чём разница?

— Те женщины были исключительно натурщицами. Музы, на которых я тренировал глаз.

— Не только же глаз. Да?

— С некоторыми я спал, да. Если ты об этом. Но только когда они сами умоляли меня. С тобой будет иначе. Я уверен.

— Верно. Я не буду умолять тебя переспать со мной. Если ты об этом.

Он хмыкнул, закусив губу. Долго смотрел на меня, словно решая, открывать ли карты, потом его пальцы коснулись моей щеки, скользнули по скуле вниз и остановились на нижней губе, слегка потянув её.

— Я умею просчитывать бизнес-планы и контролировать финансовые потоки. Но влечение между мужчиной и женщиной — единственная вещь, которую я не могу до сих пор объяснить. И я не привык отказывать себе в удовольствии изучать то, что сильнее меня.

— Не отказывай.

Он сдержал улыбку, наклонился и прижался губами к моему лбу — мягко, платонически. Такой жест меня удивил.

— Спокойной ночи, джаным.

Демир развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Я смотрела на его широкую спину, пока силуэт не растаял в темноте лестничного пролёта.

Демир Османоглу… Ты полон загадок.

Я прошла в спальню, сбросила платье, оставшись в одних кружевных трусиках, и повернулась к ростовому зеркалу. Мои татуировки. Змея на предплечье, бабочка на бедре. Защитная плёнка на свежих контурах уже подсыхала и топорщилась по краям.

Я подцепила край и медленно стянула её — кожа под ней была слегка воспалённой, но рисунки выглядели безупречно.

Я провела пальцами по коже предплечья и подумала о том, как отреагирует Демир, когда увидит всё это. Для консервативного турецкого мужчины такое количество чернил на женском теле может стать шоком.

«Харам», — прошептала я, и от этой мысли стало не страшно, а весело. Я нарушала его внутренние правила, даже не успев их узнать, и в этом было какое-то свое извращённое удовольствие.

Я натянула шёлковую пижаму, устроилась в кресле у окна с альбомом и карандашом. За стеклом расстилался чёрный Босфор, прошитый огнями кораблей и яхт. Рука сама начала чертить линии.

Из хаоса штрихов проступали очертания: изгибы женского тела, пряди волос на лице, массивные цепи на запястьях и лодыжках, языки пламени, лижущие обнажённое тело.

Мужчина. Тот самый, что преследовал меня во снах. Римский демон с чёрными глазами, флорентийский убийца в маске.

Карандаш двигался быстро, черные крошки сыпались на колени, а я рисовала, теряя счёт времени, пока глаза не начали слипаться. Карандаш выскользнул из пальцев, покатился по паркету. Я откинулась в кресле, и сознание провалилось во тьму.