Ф. написал «Кладбище паровозов» (О Смелякове). Прочла с восхищением. Все нашел – новый поворот, новую идентичность, нужные оттенки. Ничего общего с более экспрессивным «Луговским», здесь этого не надо. Много других голосов, что особая ценность.
Говорила с Олегом по телефону. Ирина спала (около двух часов дня). После отпевания он на трамвае добрался до своей Тишинки. Я этого маршрута не знаю. Сказала, что видела его в церкви.
Они приехали на дачу ночью, а там мыши. Налезли, перепортили все продукты. Кошка убежала.
Голос у Олега был глухой, потом потеплел.
«Алику (А. М. Ревич. – И. Ф.), – говорит, – я звонил, когда узнал, что ему стукнуло девяносто. Он давал мне переводы. На первый гонорар я купил себе двубортный костюм».
Попутно вздохнул о потерянном на пути в Переделкино чемоданчике с записными книжками.
Поговорили о Коробове. Олег сказал по-чеховски: такой плохой хороший человек, тихий, добрый пьяница. Вспомнил совместную с ним (в одной каюте) заграничную поездку.
Всё так. Ощущение совершенно адекватное.
Czapski. Имя из биографии Ахматовой.
Юзеф Чапский (1896–1993).
«Куриозно, что за границей не поверили, что поэма – моя. Вероятно, Фил[иппов] приводит показания Ч[апского] [крестного] о том, что я читала ее в Ташкенте».
«Некто Ч[апский] в Ташкенте церемонно становится на одно колено, целует руки и говорит: “Вы – последний поэт Европы” (1942 г.)»[40].
7-го мы с Ф. проводили Е. А. [Евтушенко] в Питер. 11-го он позвонил из больницы. 17-го он будет в Киеве. 27-го – его вечер в Политехе, где ни я, ни Ф. не бывали.
Это не человек, а чудовище. И ребенок. И за него очень страшно.
…Звонит Е. А. Из больницы. Ему там скучно, хочется поговорить. Он еще не в Киеве.