«Экслибрис» и «Литературку» не купили.
18:30. Музей Цветаевой. Презентация книг Мартынова и Кушнера. По дороге нагнала Ермакову с супругом. На ней – дорогой брючный костюм, высокие каблуки. Брюки коротковаты, и походка не для таких каблуков. Не могла не отметить…
Народу много. Из «Иностранной литературы», где выбирали главного редактора, пришли Кружков с Бородицкой. Я уже сидела в зале. Гришка побежал на другой конец к Ряшенцеву (рядом со мной было свободное место), Бородицкая – в первые ряды. Во время этих передвижений я увидела Рейна, который сидел в третьем ряду с пунцовым Сидоровым. Он оглянулся, узнал меня и послал воздушный поцелуй. Сидоров сбежал довольно быстро, даже не дождавшись, кажется, Кушнера.
Алёхин в лимонной бабочке рассказал о новой книжной серии (журнал «Арион», издательство «Мир энциклопедий Аванта», Издательская группа АСТ). Вышли Кушнер и Мартынов (ожидается 12 книг в год). Мартынова долго не везли. Кушнера «Облака выбирают анапест» продавали в музейной лавке (100 рублей). Формат обычный, 70×108/32, твердая глянцевая обложка без особых изысков (разве что золотое перо).
Алехин сказал, что книга Кушнера должна войти в рекорды Гиннеса: она была едва закончена, как тут же попала в печать. Уже на стадии верстки Кушнер наваял еще один шедевр, который немедленно отправили в типографию.
Я досидела до конца чтения Кушнера. Он заметно глухой. Голос еще больше истончился. В зале окликал О. Н. [Николаеву], усатого няня, сдержанно – Рейна (правда, вкупе с Пастернаком, говоря о ямбах).
На фуршете Рейн слонялся одиноко. Я подарила ему «Поблажку». Дождалась прихода Кушнера (подписывал книжки. Я, естественно, не стала лезть в толпу, но поздороваться подошла, хотя и в этом не было необходимости – еще на предыдущем вечере поняла, что общаться ему трудно из-за глухоты, не настолько мы знакомы, чтобы его мучить). На выходе из фуршетного подвала столкнулась с Невзглядовой (Е. Невзглядова, жена Кушнера), поздоровались на ходу, сомнительно, чтобы она меня идентифицировала, я ее тоже не очень узнала – окрас более русый, а в прошлый раз она была вызывающей блондинкой, что ей ни к чему, и тяжелее она стала – и лицо, и фигура. Так они для меня и остались лицами пицундского променада (на ней и на мне были одинакового фасона босоножки а-ля грек питерского производства (я свои, из черных кожаных ремешков, купила в кронштадтском Доме быта, у нее были белые и размера на четыре больше). Утром А. С. ходил купаться в роскошном красно-малиновом халате (как обложка у авантовского Мартынова) на голое темно-смуглое тельце, на голове – черная курчавая шевелюра (Максимка, негритенок).
Гришка колебался уходить – не уходить (с вечера Ермаковой мы ушли вместе), я не стала дожидаться, пока он определится, пошла одеваться, потому что особой радости толкаться в подвале не испытывала. Ряшенцев был, как всегда, красив и приветлив. Волгин – большой и вальяжный, в сущности, малознакомый (из приятных воспоминаний – лишь коктебельский берег. Волгин и тогда уже был монументальный красавец, псориаз его не портил). «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты»[36].
У раздевалки топтался Рейн, он заметно устал. Но в общих чертах выглядел неплохо. Мы вместе вышли на Новый Арбат, он поймал машину, быстро сторговался. Мы расцеловались, и он уехал. Обещал прийти и забрать свою рубашку, которая лежит у нас третий год. Поинтересовался только Виноненом.
Друг Ильи художник Женя Корж (Владивосток) попросил взять пару его работ, забытых в челюскинском Доме творчества, и прислать ему.
Сели на Павлово-Посадскую электричку в 10:31. Ф. бесплатно, мне за 72 рубля туда и обратно. Погода не прогулочная. Доехали до Челюскинской быстро, минут за тридцать пять. В черте Москвы – новые неузнаваемые платформы, газоны, низкие кусты выстрижены кокардой ЖД, вполне стильно. Новые электрички, короткие, но бегает и старье – длинной колбасой. В вагонах – все то же: коробейники, цыганчата, крохотные, с гармошками. Поют о сиротстве и о любви-разлуке. Я несколько раз чуть не всплакнула.
Дом творчества художников… Лучше не вспоминать. Фасад – как после бомбежки, газон у главного входа усыпан обломками рам, мебели, стекла. Навстречу попался мо́лодец с не единожды битой рожей. В данную минуту она не была свежебитой, но прежние шрамы и неровности отчетливо просматривались. И это не были последствия несчастного случая, но – образа жизни. Двери оклеены угрожающими надписями, последними предупреждениями: «Кошек не впускать», «По коридорам первого этажа лицам, не имеющим там мастерских, не ходить, штраф 500 рублей». Кто будет взимать штрафы?.. Еле нашелся директор. Гардеробщица привела, сначала сказала, что он на субботнике. Где тот субботник, чему он посвящен? Директор с виду – типичный художник, таковым он, скорей всего, и является. Отдал нам «Тятя-Яму» и «Золотой Рог» – и еще поблагодарил, что забрали. Полотна Коржа оказались 55×85, в тяжелых рамах. Довезли благополучно. Глаз – не оторвать, снимать с подрамников и скатывать в трубки – рука не поднимется… Владик – у меня, стоит у стены. Курилы – у Ф., на старом холодильнике. Хожу и любуюсь.
Вечером – сборище в ЦДЛ, вечер Соколова. И вечер Ермаковой. Ермакова звала, но сил уже нет.
Проснулась в шесть. В ушах – беруши, что от надвигающейся стройки за окном не спасает. Что-то долбят, сверлят и возят металлические трубы. Почитала «Облака выбирают анапест», новую книгу Кушнера. Много чего узнала о нем и его настроениях. Марину Тарасову, которая «воспринимает жизнь как мистерию», осилить не удалось. Она вышла в издательстве «Водолей Publishers», 2008. Называется «Шиповник красный между строк», пять с четвертью листов, в твердом переплете. По качеству оформления у меня есть претензии к обоим томикам, но оставлю их при себе.
Ф. поехал к Геннадию (Фролову).
Утром он пытался привлечь соседа Сашу, но номер не прошел.
Я позвонила Чухонцевым (Ф. уехал чинить компьютер, я маялась). Они – в Переделкине. Садились завтракать (в пятом часу дня). Иринушка готовила гренки.
Чух[онцев] сказал, что рука у нее заживает, но медленно. Пенсию назначили в две тысячи рублей. Они шокированы.
Неожиданно Олег заговорил о моей книжке. Подбирал слова, волновался. Сказал, что вообще никогда подряд стихи не читает, а тут прочел сразу. Сказал, что у меня лиризм проскваживает даже сюжетные стихи. Меня признал акварелисткой (Ф. пишет маслом). Сетовал, что ничего не сказал о «Поблажке», когда я у них была на Тишинке.
Это впервые за наше тридцатилетнее знакомство он говорил мне обо мне. И волновался. Я – тоже.
В прошлый вторник зашел Рейн. Был, по-видимому, в Литинституте, потом в «Прогресс-Плеяде» (пообщался с Романовым, который расспрашивал его о Ракове (?). Потом добрался до нас. Был в одном пиджаке, в голубой рубахе и голубых джинсах. Поправился, чуток распрямился, свежевымыт и свежевыбрит, белоголов и чернобров.
В процессе выпивания водки я расспрашивала его о сыне Бродского и о Марине Басмановой. Она на самом деле – Марианна, но я это не от Рейна знаю, а по мимоходом брошенной ремарке Льва Лосева. Ф. был радушен и предупредителен, но я заметила, что к Рейну он охладел. Были паузы в разговоре и проч. Но внешне все гладко и пристойно. Я выдала Рейну его коричневую рубаху, провисевшую в шкафу три года. Ф. подарил «Ком» (книга И. Ф.). О моей «Поблажке» не было сказано ни слова (кто бы ждал?), но Рейн не был бы Рейном, если бы не попытался выйти из положения (книгу, естественно, не читал, но вспомнил о ней, когда увидел меня): «Я, – говорит, – наткнулся на твою старую подборку в “Дружбе”, она мне понравилась. Это там, где венок из сельдерея». «И нам сплетут венок из лавра или из свежего сельдерея» – это Гораций в переводе Пастернака, а вовсе не я (эпиграф к стихотворению «Переделкино»). Я свою тему не развивала.
Все, что я в последние дни читаю и перечитываю, так или иначе связано с октябрем. М. б., это объяснимо тем, что меня все сильнее охватывает страх по приближении даты 10 октября (день смерти сына). Страх страха, ужас растворения в страхах 10 октября. Страшусь боли, страшусь провалиться в еще неизвестную мне яму (ее наличие я ощущаю всей кожей).
Происходят события. Одно событие перечеркивает другое, но, отдаленные от сегодняшнего дня, они, перечеркнутые, погружаются в память, плавают там, как суверенные острова. Я не считаю течение моей жизни абсурдным. Жизнь, конечно, течет, не сговариваясь со мной. Но я не такая уж неуправляемая щепка, несущаяся по течению. Что-то из своей жизни удалось соорудить. Кажется, что еще немного, – и получится нечто цельное, потому что ненужные детали отбрасывались на всем протяжении сознательного существования. Но то, что в моей жизни было между десятью часами утра 10 октября 1964-го и 14 часами 26 июля 2002 года, ни в предыдущую, ни в последующую часть жизни не вписывается. Не должно было быть этой автономии. Я заботилась об оправдании своей жизни, пыталась понять, действительно ли у меня есть призвание. Призвание = оправдание жизни. И вот теперь само по себе существует «призвание», а никакого оправдания нет и в помине.
Корней Чуковский умер 28 октября 1969 года. За восемь дней до кончины написал письмо академику М. П. Алексееву по поводу «Онегина на чужбине». «Онегина на чужбине» прочла сегодня на заре (со сном творится полное безобразие, связано это с состоянием моих глаз и десен, а я ничего не предпринимаю, чтобы хотя бы по возможности избавить себя от, мягко говоря, дискомфорта).
Незаконченный опус этот опубликован еще в 1988 году в сборнике переводческих статей К. И. «Высокое искусство», но мне попался только сейчас, когда я перечитываю Набокова. Искала в шкафу «Дар» – и наткнулась на К. И., которого все было недосуг перелистать, не вписывался он в распорядок моего чтения. И вот надо же, по «странному сближению», вписался.
Весь комментарий Набокова к «Е. О.» и есть демонстрация логики «странных сближений», без которой нельзя плыть в океане литературы мировой, получится лишь беспомощное барахтанье. К. И., если бы дописал «Онегина на чужбине», отделил бы зерна от плевел. Наука наукой. Но ее на замок не закроешь, захотел Набоков – и вторгся.
1698 мг, 2309692 знака, 129 с.[37] Таков на сегодня объем текста моих тетрадок, занесенный в комп.
Чего это стоит как рукопись, я не знаю. Когда я справлюсь со всеми тетрадями – тоже не знаю, там много ненужного (наблюдения за приемом лекарств, борьба за выживание – с походами на рынки в погоне за дешевыми продуктами и секонд-хендом). М. б., я не права. М. б., надо все оставить. Но для кого? М. б., просто перечитать… Иннокентий Анненский: «Кроме подневольного участия в жизни, каждый из нас имеет с нею, жизнью, лично свое, чисто мечтательное общение»[38]. Будем считать, что мои тетради фиксируют «подневольное участие в жизни». А мое «мечтательное общение» – это мои стихи. М. б., они даже вышли за эти рамки «мечтательного общения».
Действительно, лучше вернуться к Иннокентию Федоровичу, к «изнанке поэзии». Поэзия – она и с изнанки поэзия. Перечитываю «Отражения» и ощущаю, как отодвинулся XIX век.
Ф. читает Диму Быкова. Об Окуджаве. У которого был старший брат, сумасшедший. Дед Булат тоже был того… И Б. Ш. очень боялся сбрендить… Кто ж не боится?
Наталья Громова оказалась уроженкой Приморского края, 1959 года рождения, дочь военного. За год до ее рождения моего отца перевели во Владивосток. Работает в музее Цветаевой. У нее есть книга о елабужской колонии писателей. Эти сведения Ф. добыл в интернете по моей просьбе. Это не Белкина или Л. К. Она не свидетель. Она – музейный работник. Возможно, у нее нет писательских амбиций.
Вчера были в «Плеяде». Пан не появился (заболела жена). Нам выдано по пять тысяч. Татьяна и Ира унюхали мои духи и выразили восхищение. Ф. был польщен.
Зачем-то прихватил к нам оказавшегося там Рейна, купил бутылку водки. Я накрыла стол на кухне, потому что кормила классика супом, за хромым журнальным столиком Ф. непременно вышел бы конфуз. Рейн сказал: «Мы с тобой на кухне посидим». Ф., глядя на поллитровку: «Сладко пахнет белый керосин…»
Из сообщенного Рейном: «Я всегда думал, что я чистокровный еврей, но, как оказалось, во время войн с Наполеоном некий Теодор из Нидерландов женился в Польше на еврейке. По словам моих голландских родственников, я происхожу от него. Они – землевладельцы. Надя была там в командировке, ее хорошо встретили. Приглашали меня приехать, даже стадо сулили выделить, чтобы мне было чем там заниматься». Ф. поинтересовался: «Стадо какое – свиное?»
Расстались в седьмом часу. Ф. рванулся было погулять, но тут пошел дождь, и Ф. завалился спать. Около восьми подскочил, перебрался на мою постель, после девяти вообще вырубился, уже у себя. Его хватило до пятого часа утра.
…Блуждая возле музея Белого, позвонил Ф. Поделился размышлениями. По мобиле… Очень приспичило. Фетовский дактиль: «Буря на море и думы, / Много мучительных дум».
Мои сетования по поводу собственного невежества можно продолжать до бесконечности. Нельзя, между прочим, признать их полностью непродуктивными. Вдруг из темной толщи неразберихи (так я порой представляю себе состояние своих мозгов) вырывается совершенно не ожидаемая и неожиданная строка, как эта, например: «Вне поэзии невозможный смысл откроется…»
М. б., потом удастся додумать.
Так иногда получаются лучшие мои стихи.
Вчера, в фильме Сванидзе о Пастернаке, несколько раз мелькнул в дачном, видимо, интерьере Чух[онцев]. Зачем Сванидзе отвел ему эту эпизодическую роль? Зачем ему понадобилось, чтобы Чух выразил симпатию К. И.? И сбивчиво прочитал детские стихи? Меланхолический и бездетный Чух. Сванидзе был нужен авторитет в чистом виде.
Вечером торчим у телевизора. Передача Архангельского. За столом Гандлевский, Николаева, иностранец Миша, немолодой, с асимметричным лицом (проще говоря, несколько косорыл) и Мария Степанова, похожая на еврейского мальчика (но некрасивого). Разговор о славе. Я только что прочла в «Шраме» Омри Ронена его очерк «Слава» и перечитала у Ф. «Условия славы», эссе, от которого оттолкнулся Ронен. Сидящие за столом о славе говорили корыстно или банально. Прочли по одному стихотворению. Самое внятное – у Гандлевского, памяти матери, похороны под звуки победных маршей по поводу 9 Мая… Гандлевский о славе тоже высказался наиболее внятно, я бы сказала, интимно: жизнь тяжелая, слава, применительно к ней, тоже вещь нелегкая. Что-то в этом роде, не настаиваю на точной интерпретации. Хорошие были стихи. В недавней книжке, которую рецензировал Ф., их нет. К слову сказать, по поводу этих стихов опять вспомнился Ронен. В первой книжке «Из города Энн» его совместный очерк о маршах… А «отщепенец», опять же, рифмуется с пассажем из рецензии Ф.
И Тютчев, упомянутый Г., тоже в рецензии присутствует. Мне очень не нравится и настораживает то, что у Г. я слишком легко улавливаю все подоплеки и нисколько не напрягаюсь, читая его контексты. М. б., я ошибаюсь. Все, что он говорит и пишет (то, что известно мне), – для меня предсказуемо, все это в моей подсознанке уже сидит. Все, безусловно, исполнено с достоинством и безукоризненно.
Утром Ф. дал почитать свою новую большую подборку. Удивительно, но в ней звучит похмельный синдром… Это, возможно, и не минус. Сказалось состояние, в котором он составлял подборку.
В интернете он нашел рассказ какой-то дуры из Вл-ка под названием «Фаликов»: «Страшный, как колдун или сын ведьмы, тщедушный, как мальчик. Глаза большие, черные. Родился в нашем доме. Потом влюбился в москвичку и уехал». Чушь. Там еще отчим плевался со второго этажа. Это батя-аккуратист, царство ему небесное…
Поднялась в половине седьмого. У Ф. еще тихо. Решила навести порядок в дневнике – завязла на воспоминаниях, вызванных чтением европейской хроники. До чего же я мало знаю о Пруссии, а ведь те детские впечатления не раз отзывались в моих стихах. Собственно, и стихи начались именно из ощущения, что я попала в «книжную страну»: мама работала в библиотеке с готическими потолками и витражами. Чтобы сесть за стол, я подкладывала на сиденье два огромных тома с потертыми кожаными переплетами. Шрифт был замысловатый, красные прописные буквы, чужие литеры. На этих книгах я в основном сидела. Читала «Трех мушкетеров» и альманах «Круглый год» (1948 г.), учила к елке:
Стоит домишко пряничный, изюмом разукрашенный,
блестит при свете месяца окно из леденца.
На башенку зубчатую петух посажен сахарный,
собачка шоколадная гуляет у крыльца.
Под горкой возле домика бегут ручьи молочные,
течет под ивой сладкая река из киселя.
Коврижки да подсолнухи висят на каждом дереве,
цветочками из патоки пестреют все поля.
Живут в хоромах пряничных людишки небывалые –
старик Орех Орехович в скорлупке золотой
и внучка ненаглядная по прозвищу Миндалинка,
беляночка и скромница с косичкою льняной…
Самое удивительное, что «шедевр» этот прочно застрял у меня в памяти. Никто не объяснил мне тогда, что надо бы запомнить и автора. Мама за моим чтением не следила. Читать я училась без нее, у бабки с дедом. Цензура появилась позже, когда она увидела меня с «Декамероном» в руках. А до той поры я не вызывала у нее подозрений, хотя за мной уже числился побег на принадлежащем отцовской санчасти «студере», крытом видавшим виды брезентом. Стремилась я в зоопарк. «Студебекер» притормозил у ограды, по обе стороны которой суетился стихийный рынок. Я дождалась, пока кузов опустеет, выбралась из-под скамьи, которую загромождали сложенные носилки и костыли, спрыгнула на затоптанную траву и отправилась искать счастья. Зоопарк я нашла, даже подружилась со служительницей, которой помогала носить воду из торчащего в кирпичной кладке водопроводного крана недалеко от входа. Я не могла поднять больше четверти ведра, поэтому бочка возле клеток с отсутствующими обитателями наполнялась медленно… Уже не помню, тогда или в питерском зоопарке за год до этого у меня произошла история со львом. Подходя к львятнику, я увидела, что огромный лев стоит, прислонившись задом к прутьям клетки, а его длинный хвост с кисточкой на конце выгнулся дугой и торчит наружу. Я устроилась прямо под львиным хвостом и глянула вверх. И тут из львиных недр хлынул мутно-желтый поток и обдал меня с головы до ног. Помню, как подбежал ко мне папа, и брызги львиной мочи попали на белоснежный, туго натянутый чехол его форменной фуражки.
Около девяти мы зашевелились, невыспавшиеся. Вставать не хотелось. Вчера на ночь глядя я отказалась от Бергмана (по «Культуре», неожиданно вернувшейся) – навалилась утомленность.
Вечером (вчерашним) листала «Московскую музу». Вера Маркова родилась в 1907 году.
Ф. меня озадачил: «К кому ты хорошо относишься?»
Большинство женских стихов меня раздражают разными вещами. Жеманство, излишнее пристрастие к физиологии, самозванство, напыщенность. И многое другое.
Читала я 48-й выпуск «Алконоста». И что? Тиматков, Лесин, Чемоданов. У Константинова – «Поэт» в цикле «Уральские сказки». По этому циклу судить о Константинове нельзя. Женские же стихи ушли в песок.
Какой вывод? Быть поэтом женщине – нелепость? А мужчине – лепость? Просто по статистике среди мужчин поэтов больше, чем среди женщин. Кстати, несколько дней назад я впервые в жизни увидела мужчину-арфиста (на экране, естественно). Мужик за арфой – лепость? Статистика ничего не даст. Поэтов не могут быть табуны. Но в хор годятся многие. Мужской хор, женский хор, хор мальчиков. Хор мальчиков предпочтительнее, чем хор девочек. Девичий голос только к старости может измениться. И то не всегда. Моя бабка и в старости говорила высоким, пронзительным молодым голосом с разнообразными интонациями. А ведь всю жизнь курила. И на моей памяти – не лучший табак. Лучшего просто не было. Мундштуки тоже были простые. Спица закопченная – для чистки… И не одна рюмка коньяка, а чаще водки (даже «сучка́»). А голос – девичий!
С девичьим и женским голосом все вроде бы понятно. Мальчишки поют, как ангелы. Когда начинаются стихи, ангельский голос уже ломается.
И все-таки – кого я люблю?
Впервые влюбилась в 1961 году в Цветаеву (была голубая книжечка, возможно худлитовская, с фотографией молодой Цветаевой в клетчатом платье). Книжку эту Ф. зачем-то подарил стоматологу своей сестры.
…Кажется, я начала ощущать свой возраст: память увеличилась в объеме, но зато в ней утонули островки, которые прежде плавали независимо, очень отчетливые. Словом, первая влюбленность отодвинулась, осталось любопытство, почтительность, привычка время от времени о ней думать, читать все, что попадется, о ней. Ее перечитывать малыми порциями (так и с Буниным, но у него меня интересуют по-настоящему стихи – и только стихи).
Стихи, в которые в 17 лет влюбилась, помню наизусть: «Никто ничего не отнял…», «Было дружбой…», «Мне кажется, что вы…», «Моим стихам…», «Ты запрокидываешь голову…», «Идешь, на меня похожий…», «Настанет день – печальный, говорят…», «Над городом, покинутым Петром…», «Москва! Какой огромный…», «Красною кистью…», «Сегодня ночью я одна в ночи…», «Вот опять окно…», «Имя твое – птица в руке…», «У меня в Москве купола горят…», «Не отстать тебе. Я – острожник…», «Я тебя отвоюю у всех земель…», «Кабы нас с тобой – да судьба свела…», «Мировое началось во мгле кочевье…», «Не самозванка – я пришла домой…», «Полюбил богатый – бедную…», «Как правая и левая рука…», «Стихи растут, как звезды и как розы…», «Я счастлива жить образцово и просто…», «Мой путь не лежит мимо дома твоего…», «На бренность бедную мою…», «Писала я на аспидной доске…», «И что тому костер постылый…», «Вчера еще в глаза глядел…», «Сивилла: выжжена, сивилла: ствол…», «Попытка ревности…».
Вот столько набралось. Почти все, если сильно напрячься, могу воспроизвести наизусть, хотя, наверное, буду путаться в строчках. Не уверена, что все они из той, в голубом коленкоре, книжки с фотографией в клетчатом платье. Что-то могло потом незаметно запомниться. Память была хорошая, то, что задело, запоминалось с первого чтения.
Помню, как потрясли меня «Поэма Горы» и «Поэма Конца».
Что самое удивительное – мой «цветаевский список» в основном под знаком Мандельштама, но я, когда читала Цветаеву, толком ничего не знала о Мандельштаме, не знала ни про Александров, ни про «Целую локоть загорелый…», ни про «Там обрывается Россия…».
МЦ. Стихотворения и поэмы (Библиотека поэта. Малая серия). – Л., 1979. С. 131:
Ты меня никогда не прогонишь:
Не отталкивают весну!
Ты меня и перстом не тронешь:
Слишком нежно пою ко сну!
Ты меня никогда не ославишь:
Мое имя – вода для уст!
Ты меня никогда не оставишь:
Дверь открыта, и дом твой – пуст!
О. М. Стихотворения (Библитотека поэта. Большая серия. – Л., 1973). Одиннадцатое из двенадцати стихотворений цикла «Армения»:
Я тебя никогда не увижу,
Близорукое армянское небо,
И уже не взгляну, прищурясь,
На дорожный шатер Арарата…
В ночь на 23-е – фильм об Ахматовой. Два раза в кадре появляется Кушнер, демонстрирует снимки, интересные, действительно свои, архивные. Чего не было в фильме Наймана, у которого, похоже, ничего подлинного в архиве нет. То, что он демонстрировал, отодвигая ящик своего письменного стола, – давно опубликовано, у него даже не оригиналы снимков, все переснято, все давно и неоднократно перепечатано и даже открытки (было несколько буклетов) выпущены.
У Кушнера – снимок интерьера ахматовской комнаты (возможно – на Красной Коннице): изразцовая печка, возле нее кровать, над кроватью – рисунок Модильяни. Второй снимок я не разглядела (их было всего два, зато подлинные).
Кроме Кушнера (в начале фильма) появлялась директриса музея Фонтанного Дома, два художника (видимо, питерские, я не очень врубилась). Два раза появились кадры любительской киносьемки (закольцевали ленту) – проход старой А. А. в белом пуховом платке. Вполне обычная старая старуха, без малейших претензий, в полном старческом достоинстве.
Жаль, что я давным-давно знаю всю ее иконографию. Было некоторое количество черно-белой хроники. Не очень подробно. Наша с Ф. самодеятельная парижская экскурсия по ахматовским местам была подробнее. Несколько раз появлялся Жерар Филипп в роли Модильяни («Монпарнас, 19», который так взбесил А. А.).
Голос А. А. сильно обесцветился от времени. И читала она берлинские, а не модильянинские стихи. Я ее голос слушала в 1967-м – у Межирова в кабинете. Голос был низкий, наполненный, никакого старческого шамканья я не заметила… Помню «Мне ни к чему одические рати…». Потом мы с Ф. купили пластинку в белом футляре с рисунком Модильяни (она жива, но слушать не на чем).