Ф. уже несколько раз вставал. В нем варится очередная колонка, и пьет соки. Всё на износ. Не то что я. Перечитала начало своего эссе. Но вроде ничего. Пойдет потихоньку.
В Дагестане кошмар.
В Кизляре хоронили убитых.
В Париже хоронили Миттерана. Месса в Нотр-Дам.
Звонила сестра.
Уже рассвело, голубовато-серое небо без единого проблеска. В доме слышно движение. Вчера я рано провалилась в сон. Варю гречку и читаю «Защиту Лужина». Набокова мне надо читать по настроению. Люблю «Весну в Фиальте» и «Дар», а стихов его не люблю, хотя есть безукоризненные. Чаще всего перечитываю Бунина (стихи, не прозу, к которой равнодушна. Полное погружение в его стихи).
7:30. Овсянка. Ф. собрался на биржу. Идет дождь.
8:30. Дождь прекратился. Просветлело. Ф. моет посуду. Послевкусие от Набокова. Тоскливо. Проснулась с мыслью: не бездарь ли я?
Ф. пришел с биржи. Положили 630. Он доволен.
Зашел Романов. Ненадолго. Вышли вместе (за хлебом). У дома Бонч-Бруевича цветет черемуха. Хочется веточку.
Обиженный монолог о дружбе, которой не было. Не буду его воспроизводить. К сожалению, я до сих пор уверена, что, когда обижают, надо давать сдачи. А я не дала. Два раза в жизни не дала сдачи. И обе эти обиды со мной. Оба раза просто чувства реальности не хватило. Мозги не включила. Или не захотела включить.
Проснулась в седьмом часу. После завтрака пошли с Ф. на прогулку – до Зачатьевского монастыря. Монастырь – не монастырь. Но кем-то населен. Следы разрухи. Из полуруин растут деревья, трава и кустарники, вылезают, где только могут.
Вечером – передача о Вознесенском. Нетрезвая Белла, встрепанная, опухшая, сплошные ужимки. Лопочет. Сухой старик Евтух. Седенький, пухлый плейбой Андрей Андреич. Сиганул на дельтоплане. Ранние стихи, чудесные. Чужие мне Арабов (необаятельно некрасивый) и Иртеньев.
Целый день льет дождь, то ослабевая, то наяривая с новой силой. Сегодня день рождения отца. Его нет уже 16 лет. Мама его не любила. Татьяне (сестра) передалась ее нелюбовь и весь перечень нанесенных за 25 лет обид (столько мама с ним прожила до развода). Я – небольшой эпизод в его жизни (до пятнадцати лет мой дом был дедов и бабушкин, у родителей, скорей, в гостях. В 16–17, уже во Владивостоке, я мечтала сбежать из дома (фантазировала, как я это могла бы осуществить). Отец был красив, с замечательной выправкой (морская форма, которую он не любил, несказанно ему шла). Мной он как-то не очень интересовался, так мне казалось. Мы почти не разговаривали. Но нелюбви к нему у меня никогда не было. Он был отец, и я, почти не живя с ним рядом, не находила, что в нем можно с такой страстью не любить, как это было у мамы и нераздельной с ней сестры. Потом была хрущевская кампания по сокращению армии, которой отец воспользовался, хотя перспектива ему вполне светила. Тянуло его к родне, на Украину. И в 1960-м он увез маму, сестру и брата в Мелитополь. И мне не пришлось убегать из дома – дом сам ушел от меня. Свобода – вещь великолепная. Но стоит это весьма дорого.