В мегаполисном сердце под аритмию,

под сурдинку ее, под ее угрозы

обещаю себе, что вовек не стану

покидать семихолмие роковое.

Вяйнямёйнен в чреве Огненной Рыбы

добывает огонь, и рокочет руна,

ищет Винонен, грустно темнея ликом,

злую истину в море огненной влаги.

Возвращаюсь с Запада восвояси.

Спешно маятник жизни, со свистом, ходит.

Возвращаюсь с Востока, лечу обратно.

Автобаны мелькают, теряют звезды

то одну, то другую свою подругу.

Трус объял острова – и Большая Суша

на японский ужас глядит китихой,

ошельмованной двадцать первым веком.

Потому ль, что слаба я глазами стала,

стала видеть не то, что глазами видят,

от Балтийского моря до Океана

по былым маршрутам шутя гуляю.

Календарное время вполне условно:

целый век растеряешь – и не заметишь.

Светом Рыб освещали мое рожденье,

но далекие звезды так тускло светят.

А теперь догорел и светильник Тани –

и хронически не хватает света.

На Ваганьковский холм налетела туча,

для февральской погоды закон не писан.

Кверху брюхом теченье плотвицу тащит

и пером золотым, как с огнем, играет.