На рассвете слышу шаги, мама уголь меняет,

Так мягко зима ступает.

Из кувшина на триста вилков

она достает кимчи,

Красный кимчи-чиге[5] булькает на огне.

Детям мороз нипочем, играя, росли незаметно,

словно фасоли ростки,

восемь братьев-сестер, и наши детские башмаки,

они на каменном приступке так дружно теснились,

что, если хоть одной пары не станет,

пустота сразу в глаза бросалась,

словно зуб выпал.

Повсюду, то здесь, то там,

низкий голос мамы, полный заботы, звучит,

в комнатах старого корейского дома,

за накрытым вечерним столом

В разговоры о жизни вплетается,

похож он на журчание капель дождя,

в разгар лета сбегающих по черепичной

крыше.

По гладкому с деревянным узором

полу гостиной,

вытирая пылинки,

скользит

подол маминой юбки.

Покинул я родной дом, наполненный покоем предгорий,

А там, за решетчатым окном,

мамины шаги слышны среди зимы.

Сегодня на рассвете

Взгляд ее сына еще постарел,

и непрошено

цветами изморози затуманился.