В младенческую пору меня нянчила и одевала маленькая Чунчжа: когда она пришла жить в наш дом, ей было двенадцать лет… Ее отец сказал тогда, что им есть нечего и пусть за чашку риса в нашем доме помогает. Да, в чужом доме тяжело, что говорить… Вдруг меня обступили неясные воспоминания: худенькая, как стебелек плюща, спина этой девочки двенадцати лет, и я, ребенок, наплакавшись вволю, засыпаю.

Чунчжа, эта девчушка, постарела, и ей за полвека перевалило… Мать прервала фразу на полуслове… У нее у самой двенадцатилетняя дочь, девочка с короткой стрижкой, и мать упрекает, почему та ее поздно разбудила, и она в школу опоздала! Как будто свой образ снова со спины вижу и худую, в ладонь шириной, спину девочки двенадцати лет, которая меня, хнычущего, на закорки посадив, баюкала и унимала, жалость и тепло в душе до сих пор остались.

Отец этот мир покинул, тяжкое одиночество согнуло маму. Вместе с ней я смотрел на клен за окном, сбросивший последние листья, единственный ее собеседник с давних времен. В тот вечер поздней осени, когда уже по-зимнему ветер дует в лицо, рассказ о жизни сестры Чунжчи, которая носила меня на спине и нянчила в годы своего беспечного детства, как потускневшие воспоминания, захлестнул меня, и на полу сумеречной комнаты тенью легли в ожидании хрупкой темноты.