Медянов проходил лечение. Андрея к тому времени уже выписали, но он раз в несколько дней приходил навещать Егора. Разговор у них толком не получался. Грудная клетка Медянова болела, вдыхать воздух было тяжело, приходилось это делать мелкими глотками. Поломанные ребра давили на сердце. Создавалось ощущение, что оно неимоверно устало и вот-вот может остановиться. Егору порой казалось, что тяжесть на сердце теперь останется навсегда, как напоминание о войне, о пройденном пути, об увиденном горе: оно будет болеть, даже когда ребра срастутся.

И все же он мечтал поскорей вернуться на службу. Не мог Егор лежать целыми днями, чувствовал себя ненужным, лишним, брошенным. Воюет с самого начала, можно сказать, стоял у истоков ленинского ополчения, а теперь только валяется на кровати или бестолково бродит по коридорам. Ему казалось, что возьми он сейчас в руки автомат, то ребра бы моментально срослись… Машину жаль только. Без машины теперь как без рук.

Егор читал журналы и иногда книги. Потом появился Wi-Fi, и он стал залипать в телефоне. Читал украинские новости и плевался: пропаганда, ложь, оскорбления. Спросить бы с этих журналистов по полной. Порой очень злился. «Неужели они думают, что все это сойдет им с рук?» Есть же карма, хоть мы и христиане, и она работает. Иногда хорошо, а иногда и не очень. Вот с Черным сработала. Егор вспомнил его угольные глаза, смотрящие на него, и густые темные брови. Перед смертью в них не было ни страха, ни раскаяния. Что же это за человек такой был? Он отгонял от себя эти мысли, не хотел рыться в себе, рефлексировать. Поквитался – и все. Одним ублюдком на Земле стало меньше.

И совершенно неожиданно ему написала Вероника: «Привет. Как твои дела? Что там дома происходит?»

Он прочел эту фразу десятки раз, и все время разные эмоции переполняли его – от радости до гнева.

– Привет. Все нормально. Лежу в больнице, – сухо ответил Медянов. Потом приписал: «Как Ванька?»

Она ответила довольно быстро:

– Малыш хорошо. С родителями сейчас в Воронеже.

– В Воронеже? А ты где?

– Я уехала оттуда.

Он читал и не верил своим глазам. Как она могла бросить ребенка? Сначала отобрала его, а потом сама бросила.

– Почему ты его бросила? – его злость чувствовалась и по интернету.

– Ты кто такой, чтобы так разговаривать?

– А что ты тогда мне пишешь? Иди на хрен, овца тупорылая.

– Пошел ты, придурок.

После такой переписки Егор долго смотрел в потолок и напряженно думал: «Какая же она сука. Как она могла оставить ребенка одного? Он же еще совсем маленький!» Ему немедленно захотелось обнять сына, защитить его от непонятного и враждебного мира. «Твой папа – воин, он сможет». Потом он пожалел, что так грубо ответил Нике. Постоянная боль давала о себе знать, он стал нервным – теперь ее унять было сложно, она утомляла.

На следующий день Вероника написала сама:

– Егор, прости меня. Просто тут… как-то все сложно. Меня все нагребло, мне так тяжело.

«Тебе тяжело? Ну да, а мы тут все на курорте», – язвительные мысли пронеслись у него в голове.

Она продолжала:

– Никому мы не нужны здесь. Я уже жалею, что уехала.

– Так где ты? Ты же в Воронеже рожала.

– Ага, но пришлось уехать.

– Почему?

– Все из-за работников ФМС, из-за этой курицы в Коминтерновском ФМС. Денег все хотят. Я пыталась узнать, какие документы нужны, чтобы паспорт оформить, но все так запутанно. Представляешь, я даже на Ваню не получила еще никаких свидетельств. Он у нас и не гражданин Украины, и не гражданин России. Непонятно кто. Бюрократы проклятые. Родители остались в Воронеже, папа таксистом устроился работать, благо своя машина есть, а мама парикмахером. А я уехала в село, чтобы гражданство получить.

– А в селах проще его оформить?

– Нет. Я просто решила замуж выйти, чтобы быстрей получить паспорт.

Она всегда умела его радовать.

– Ну, я тебя поздравляю. Совет да любовь.

– Какая любовь? Познакомилась я с ним на одном сайте. Разговорились, я ему рассказала всю ситуацию, а он возьми да напиши: «Приезжай. Замуж возьму, сделаешь себе гражданство». Мы с родителями подумали, подумали и решили, что это выгодно.

– Да, выгоду вы всегда искали и умели видеть.

– Егорушка, ну не придирайся. Я так устала, тут не сахар, как тебе может показаться. Мне просто даже пожаловаться некому. Родители заняты, работают и нянчатся с Ваньком, а в деревне у меня подруг нет. Одна я здесь совсем.

– А как же муж?

– Ну, он мне пока что не муж. Он на Никитку Шпаляка похож, что внешне, что по характеру. Очень ограниченный тип, еще хуже, чем ты.

– Да куда уж хуже, – съерничал Егор.

– Я не то имела в виду. Ты меня понял.

С трудом поднявшись с кровати, Егор подошел к окну, открыл его и вдохнул свежий вечерний сентябрьский воздух. На душе было паскудно. За время войны он уже научился жить с этим чувством, но тут был другой аспект паскудства на душе – любовный. Специально она его дергает, что ли? Сама подсознательно не хочет отпускать или она уже воспринимает его как далекого знакомого, которому можно все рассказать? Как вообще она к нему относится? Егор не понимал ничего. В итоге он охарактеризовал их отношения на данном этапе забористым матерным словом. Вообще, он уже давно так их характеризовал. Просто со временем, по мере того как их отношения становились все сложней, и матерное слово становилось все изысканнее.

Вернувшись после очередного перекура, Медянов забрался под одеяло. На улице уже похолодало, а ему все не хотелось надевать куртку. Он грелся под тонким больничным одеялом. Постепенно становилось хорошо, и Егору захотелось оказаться в объятиях Ани или Ники. Неважно, хотя важно. Объятия Ани будут теплыми, благодарными и весенними, а руки Вероники не способны его согреть, не могут подарить ему тепло. Но тогда почему она ему пишет? Размышляя в этом русле, Медянов понял, что Ника не может его согреть, но она хочет его тепла, и тут он попал в точку.

От нее на днях было сообщение:

– У нас фермерское хозяйство, он индивидуальный предприниматель, у него фирма «Агро-молоко», но очень тяжело. Постоянно возникают проблемы. Власти требуют кучу бумаг, налогами замучили. Помогали бы они так… Мы коров, технику, семена и всякие удобрения за свои деньги покупаем! Нет никакой помощи, дотации хрен получишь. За землю приходится много платить: у нас в аренду взято 40 гектаров. Обидно, что пашешь, как лошадь, ради светлого будущего, а тебя все больше нагибают! Так что мы с Сашей крутимся, как можем. Только я чувствую себя больше какой-то нанятой работницей. Дояркой. Я вообще сейчас тут никто.

– Да, не повезло тебе.

«Опять сарказм чувствую. Для тебя я всегда плохая последние десять лет, но себя ты не видишь. Ты бы лучше денег на содержание своего сына прислал.

– Вообще-то вы у меня его фактически отобрали.

Егор просто оцепенел от таких слов Ники. Она опять про деньги. Он после тяжелого лета в больнице залечивает раны, зализывает, как собака, а она только о бабках. Но все-таки в чем-то Вероника права. Надо помочь Ваньке, но как? Он не получил ни копейки за свою службу.

– Мы уехали от войны, но с тебя это не снимает ответственность за ребенка.

– Я перешлю, как только что-то заработаю.

– Да, долго придется ждать.

– Закрой рот. Не пиши мне больше. Я не намерен терпеть все эти оскорбления и издевки. Иди лучше коров своих целуй в их шершавые носы.

Он выключил телефон и закрыл глаза. Было еще рано, но Егор решил лечь спать, хорошо выспаться. Завтра у него не будут болеть ребра, перестанет ныть сердце и душа. Завтра все будет по-другому и намного лучше, и она не будет писать, не будет требовать, не будет снова попрекать, не будет жаловаться ему на него же. Он же давно уже решил, что они друг другу никто. Но Вероника делала попытки пробить эту стену и снова оказаться в его жизни. Даже не в качестве возлюбленной, а в качестве напоминания, что он – неудачник. Как ему было хорошо без нее эти три месяца. Если бы она была рядом, он точно словил бы пулю в первом же бою.

Соколов дал Егору несколько дней на то, чтобы восстановиться после больницы. Физически Медянов был крепок, кости срослись, однако все еще беспокоили, ныли и иногда болели при поворотах, но нести службу он мог.

Они крепко обнялись при встрече.

– Как я рад, что ты жив, Егор, – Владимир держал парня за плечи. – Многих не стало. Я за тебя очень переживал. Ты мне как младший брат, Медный. Выпьешь?

– Да, это можно.

Они молча выпили виски, который Сокол достал из шкафчика в своем кабинете.

– Володя, если бы не ты, мы бы могли не выстоять. Наша победа во многом твоя заслуга.

Соколов как-то еле заметно скривился.

– Победа… Да уж… Ну, ты отдохни пару дней и возвращайся на службу, дел много. Мне нужны люди, которым можно доверять.

За окном кружили птицы: стаи ворон носились от дерева к дереву, нагло каркая. Им мешали воробьи, бесстрашно снующие между вороньими рядами. Голуби испуганно уносились от черных птиц. Падали желтые и зеленые листья, кое-где деревья становились бордовыми, украшая растерзанный город яркими вкраплениями.

– Да, вот еще что. Ты, наверное, домой хочешь поехать? Задержись. Завтра награждение.

– Кого будут награждать?

– Тебя в том числе.

– Да иди ты! – Егор чуть не поперхнулся виски. – Это за какие же заслуги?

– За отвагу, Медный.

– Не рано ли мне в герои?

– В нашем деле может быть только поздно, – мрачно процедил Владимир. – Церемония пройдет в девять утра на главной площади… Мы выстояли, Егор, чудом выстояли, и мне в это до сих пор не верится.

– Правда на нашей стороне. На том стояла и стоять будет русская земля.

Домой в станицу Мироновскую Егор ехал уже с медалью «За отвагу» I степени. На ней также было выбито: «Не побежден – не сломлен». И Медянову очень хотелось в это верить.

Мама и Аня очень сдружились. Беда объединяет. Они были рады видеть Егора. Мать Ульяна плакала от счастья, не выпускала сына из объятий.

– Аккуратно, мам. Ребра еще болят.

– Как тебя так угораздило?

– Так получилось.

К обеду они накрыли шикарный, по этим непростым временам, стол. Мать принесла из погреба несколько банок: в них были и любимые Егором консервированные баклажаны, в народе ласково называемые «синенькими», и соленые огурцы, потом же – икра кабачковая. Открыли и абрикосовый компот. Картошку мама Уля жарила шикарную, на сале, ароматную и аппетитную. У Медного, который за месяцы войны отвык от домашней еды, невольно округлились глаза. Он на миг почувствовал себя в дорогом отеле, работающем по системе «все включено». Сервис на высшем уровне. Мать достала даже бутылочку самогонки. Налила не только Егору, но и себе.

– Вот так вот? – удивился он. – Ты же никогда не пила.

– Да это я так. За встречу.

Медный недоверчиво уставился на мать. Она всегда плохо относилась к алкоголю. Она даже по праздникам не пила, а тут… Все из-за него, переживает.

Пообедали хорошо, болтали весело и непринужденно. Егор рассказывал какие-то байки, смешные ситуации, которые происходили на войне с ним и его товарищами. Скажем, однажды ополченец с позывным Тимур взял в плен нескольких украинских солдат, угрожая им учебной гранатой, которую сам по неосмотрительности взял с собой. Вопрос был лишь в том, что учебных гранат в ополчении не было, боевых – навалом, и где Тимур ее взял, осталось загадкой даже для него самого. А однажды сидели они с парнями на позициях, дежурили, значит, и неведомо как к ним прибежал «нацик». Он был уставший, тяжело дышал, кашлял. В общем, плохо осмотрелся и не понял, что оказался в стане врага.

– Что, – говорит, – хлопцы, сепаров когда гнать будем отсюда?

Потом он замечает, что что-то не так: смотрят на него непонятно, шевроны непривычные на некоторых. Он начинает пятиться, но сзади его подхватывают сильные руки, сажают на кирпичи и крепко сжимают плечи, мол, рассказывай свои военные тайны. «Нацик» проявил благоразумие и все интересное, что знал, выложил как на духу. Надавав ему по роже, но не усердствуя, ополченцы отпустили его.

Из рассказов Егора выходило, что война не такая уж и страшная, и в основном на ней шутят и прикалываются. Мама Уля и Аня понимали, что он просто не хотел говорить о другом, и они поддерживали веселый тон разговора. От этого на душе у всех становилось легче. Вдалеке что-то громыхнуло. Война продолжалась.

После обеда Егор с Аней пошли прогуляться. На улице была настоящая осень, золотая и теплая. Даже хотелось немного бы побольше прохлады. Под ногами валялись большие листья каштанов и кленов, было очень тихо. Народ не суетился, как обычно в теплое еще время года, на улицах и огородах людей не было. Раньше по соседней дороге ездили комбайны, которые завершали уборочную пору, носились грузовики с зерном и цистерны с молоком, а сейчас жизнь замерла. Но Егору почему-то было легко. Он чувствовал себя спокойно. Он чувствовал себя дома.

– Как ты? – спросил Медянов.

– Я в порядке, – приветливо ответила Аня. – Все нормально. Я жива. Это уже повод радоваться… Но что-то не радостно.

Егор приобнял ее за плечи в знак поддержки, потом убрал руку.

– Все наладится, нужно время.

– Наверное. Хотелось бы верить.

– Мне кажется, что есть невидимые весы справедливости. Если ты лишился чего-то, то обязательно потом где-то будет привес, и наоборот. С мамой моей нормально?

– Да. Мы особо не общаемся. Я помогаю по хозяйству, она кормит меня.

– Часто она пьет? – задал Егор вопрос, который очень тревожил его. Он не знал, серьезная ли это проблема. За маму он очень переживал.

– Бывает. Не скажу, что часто. Сядет за столом, нальет стакан, выпьет и смотрит в окно, по тебе горюет.

Мрачно стало вокруг, внутри все сжалось. Медянов не знал, что делать. На его счету на одну загубленную жизнь стало больше. Так ему казалось. Он был именно таким – во всем винил себя. Война немного притупила это чувство, но, увидев, как изменилась мать, Егор почувствовал себя разбитым. Как можно было этого избежать? Мать будет переживать за своего сына всегда, а тут война. На нее это обрушилось, словно потолок. Хрупкие женские плечи не смогли вынести такого груза. Всю жизнь одна растила сына, а теперь каждый день может прийти новость, что его больше нет. Нужна была отдушина.

– И что мне делать дальше? – произнес Егор, спрашивая даже не Аню, а родные улицы станицы. Они-то должны знать ответ. Но улицы молчали, безмолвны были дубы, тополя и акации, лишь поскрипывали ворота дворов, да кошки в испуге разбегались. Ответа не было.

– С ней все будет в порядке, – раздался голос Ани, мягкий и убедительный, правдивый. Она сказала это не затем, чтобы просто утешить. Девушка вложила в эти простые слова всю свою искренность, и Егор поверил, что она права.

– Как вообще у вас обстановка? – спросила Аня.

– Нормально. По сравнению с летом сейчас затишье, иногда стреляют. По городу несколько раз попало. Мы укрепляемся, они тоже. Поговаривают, что скоро мы пойдем в наступление, но пока приказа не было.

Медный не знал, что такого приказа не будет не только в ближайшие недели или, может быть, месяцы, но и годы… Никогда, никогда такого приказа не будет.

– Какие у тебя планы? – спросил Медянов.

Аня напряглась. Ей показалось, что это намек на то, что ей нужно уходить.

– Мне было бы спокойнее, если бы ты была рядом с мамой, – продолжил Егор. – Я понимаю, она тебе никто. Как, собственно, и я…

– Не говори так! Ты спас меня. Я тебе обязана жизнью.

– И тем не менее. Я был бы рад, если бы ты осталась с нами. Ты не служанка, не подруга, не жена. Я даже не знаю, в каком статусе ты могла бы остаться. Вернее, согласилась бы остаться.

– А в каком бы ты хотел? – она спросила это с ноткой надежды и еще чего-то такого, не совсем ясного.

– Я честно скажу, – начал Егор. – Я мало думал о тебе на передовой. Мне не до этого было, но мне кажется, что ты нужна мне. Я хочу попытаться нормально жить, как все люди. У меня жизнь и до войны не особо удачно складывалась, но я должен восстановить все из руин. Возможно, ты мой шанс, но я не знаю, что думаешь ты. Может, я противен тебе. Мы вообще друг друга почти не знаем, и я пойму, если ты уйдешь. И я не хочу, чтобы ты оставалась только из-за своего долга, не притворяйся.

– Мы действительно с тобой почти не знаем друг друга, но я видела, какой ты. Ты – боец, человек, который готов сражаться за справедливость. Я бы не поверила, если бы сама не увидела: ты готов был погибнуть, защищая своих земляков. Один освободил станицу от банды мародеров.

– Аня, это ведь все не главное. Это я во время войны такой, хотя и сам от себя не ожидал. В обычной жизни я другой – неудачник. Не зарабатываю много денег.

– Ну и что? На тебя можно положиться в трудную минуту, и мы с тобой уже через многое прошли.

Егор взял Аню за руку. Она сжала его ладонь сильней, показывая, что он ей нужен. На секунду Медному показалось, что у него прорезываются крылья.

Мать все рассматривала медаль и улыбалась. Она и так гордилась своим сыном, который не побоялся встать на защиту родной земли, но медаль означала, что не только она гордится Егором, но и другие люди. Ему нужно было возвращаться в город на службу.

– Я постараюсь почаще приезжать.

– Я к тебе сама буду часто ездить.

Аня проводила его до остановки. Там у них случился первый поцелуй. Она не хотела его отпускать, ее ладони вспотели, она распереживалась.

– Да успокойся ты, что себя накручивать? Лето пережил, зиму уж точно переживу, – убеждал девушку Егор.

* * *

До того, как выйти на службу, Медный заглянул домой к Андрею. У них состоялся неприятный разговор. Оказалось, что Шишков ушел из ополчения.

– Почему? – подступил к нему Егор.

– Да как ты не поймешь?! – кричал Андрей. – Все превратилось в какой-то цирк. Это полная хрень, Егор. Разве ты не видишь?

– Что я не вижу?

– Что мы проиграли!

– В каком смысле проиграли? – возмутился Медный и встал со стула, задев стол и чуть не перевернув кружку с чаем. – Что ты несешь? Андрюха!

– Разуй глаза, сними шоры! Посмотри, где мы! В каком дерьме оказались.

– Мы защитили город! Отвоевали свой клочок земли.

– Мы выиграли бой. Но это перемирие… Мне оно не нравится. Егор, нас, попомни, предадут.

Медный встал, обулся и, не оборачиваясь, бросил:

– Бывай.

Дружеские чувства к человеку, которого знал с детства и с которым прошел тяжелые военные будни, враз усохли в душе Егора. Он слишком остро воспринял слова Андрея. Он не знал, что через какое-то время будет согласен с ними. Сейчас он хлопнул дверью в прямом и переносном смысле.

* * *

Егор продолжил службу. Ленинск оказался на границе Луганской Народной Республики, поэтому ситуация здесь была напряженной. Активные боевые действия стали редкостью, началась позиционная война: ни мира, ни войны. Обстрелы продолжались изредка, но стороны не спешили идти в наступление. Держалось так называемое перемирие. Оно было, конечно, только на бумаге, но количество погибших как среди ополченцев, так и мирного населения значительно снизилось. По сравнению с летом жить стало легче. Война постепенно перетекала в плоскость СМИ, хотя они и до этого были задействованы. Но теперь все чаще война велась на бумаге, вернее, на экранах телефонов и телевизоров. Медянову иногда становилось тошно от той чуши, которую писала украинская пресса. Да и россияне часто отличались не в лучшую сторону, журналисты иногда совершали промахи, выставляя себя и свой канал не в лучшем свете. Но вскоре это забывалось, каждая из сторон создавала и подстраивала реальность под себя, под свою аудиторию. Сейчас это необходимая часть театра боевых действий. Егору казалось, что в СМИ пишут про другой Донбасс – мифический. Россияне говорили больше правды, намного больше, но часто перегибали, а кое-где не говорили какие-то вещи, которые, возможно, надо было бы сказать. Они брали только часть правды. Их украинские коллеги писали несусветную чушь и ложь. Медный удивлялся, как людям не стыдно. Они же прекрасно понимают, что переворачивают все с ног на голову. Его больше всего бесила эта установка в украинской прессе: «Россия – агрессор».

«Вы че, гниды продажные! Это же вы нас расстреливали, мрази!» – кричал в душе и не только Егор. Он не понимал, как можно быть настолько лицемерными. То есть свой народ расстреливать можно, а когда кто-то за него заступается, тем или иным способом, то это агрессия.

Кстати, Медянов и сам однажды дал интервью. Из Луганска приехал журналист Сергей Литвинов, молодой парень, ровесник Егора. Они долго говорили, ездили по городу. Медянов показывал места боев, рассказывал какие-то истории, в том числе и о себе. Литвинов писал серию материалов о том, как сейчас живет Ленинск, как восстанавливается. Вернее, пытается восстановиться. Журналист провел в городе несколько дней и не раз виделся с Егором. Они прониклись даже некоей симпатией друг к другу, обменялись контактами.

Медный потом читал в газете статьи Литвинова, и никаких замечаний у него не возникло. Странное дело. «Не может же так быть, чтобы наши, республиканские журналисты, думал Егор, лучше и честнее всех остальных, или может? Он же правду написал, или надо рассматривать каждый материал отдельно? Наверняка Литвинов не всегда писал так, как есть, что-то замалчивал. Но парень-то он хороший, может, потому что свой?» Егор часто размышлял над этой темой – информационной войны. Он понимал, как она важна.

В общем, информационный фон был для него диким раздражителем. Еще постоянно писала Вероника. Почему, когда на человека тебе становится наплевать и ты окончательно перестаешь о нем думать и по нему страдать, то он снова и снова возвращается в твою жизнь? У Егора складывалось ощущение, что она это делала специально. От нее частенько приходили сообщения, а иногда и целые письма.

«Мой Саша совсем долбанулся. Слушай историю.

Я вчера на двадцать минут ушла раньше него из сарая, чтобы сварить молочный супчик на ужин. После ужина мы собирались ехать к его маме в баню. Думаю: «Пойду приготовлю сразу, чтобы быстрее было». Сказала ему, что пошла. Ты бы видел его – он чуть не лопнул от злости. Начал орать: «Да пошла ты нах отсюда, а то я тебе сейчас мозги вышибу, сука». Мне так обидно стало, аж кончики пальцев занемели. Он думал, что я работать не хочу, а решила свалить. Мы до сих пор не разговариваем.

Мне реально так обидно. Как будто я ленивая какая-то. Он как уезжает, я все делаю одна: и ведра ношу, и всех коров обслуживаю – воду наливаю и корм подаю, траву даже кошу, варю кашу свиньям. Господи, я в станице никогда так не работала.

Когда он в дом зашел, я ему, естественно, высказала это все, а он начал вопить: «Ты еще считаться со мной будешь!» Я говорю: «А что ты вообще на меня орешь, как будто на рабочего, ты мне зарплату не платишь!» Он мне: «Скажи спасибо, что я тебя на порог пустил, шавка ты безродная». Представляешь? Мне так обидно. Мы не общаемся. Как он может так ко мне относиться?

Я вот вспоминаю, как ты меня любил: на руках носил, цветы постоянно дарил, пусть и полевые, но мне было так приятно. А этот… и деваться некуда. Мне нужно гражданство. Напиши мне, пожалуйста. Ты мне отвечаешь через раз».

Егор прочел письмо и раздраженно убрал телефон в карман. Он не хотел ничего отвечать. Медянов пытался не злорадствовать, но не мог. После всех этих лет его несчастной любви к Нике, бесполезных встреч, жалких попыток создать семью его странно радовала и по-своему веселила мысль, что кто-то с ней теперь обращается как со швалью. Пусть помучается. И самое интересное, что она ведь даже не любит этого Сашу, но она сама себя убедила, что ей приходится быть с ним. Егор понимал, что неправильно смеяться над бедой Ники, но ничего поделать с собой не мог.

«Блин, зай, со мной какие-то чудеса творятся! Глаза опухают, как с бодуна, во рту вязко, все болит, в груди колит, спина вся хрустит. Я стала так быстро уставать, не помню, чтобы я так выматывалась быстро. Выносливая была, и в жару работу физическую делала, и нормально. А сейчас ведро воды принести не могу, два раза присяду, и в ушах то звенит, то закладывает».

Егор сухо, как незаинтересованный консультант, посоветовал, чтобы Вероника обратилась к врачу.

На время она притихла, и Медянов нес службу, не отвлекаясь на дела сердечные. С Аней они почти не виделись, тоже только по телефону общались. Иногда эти разговоры заходили очень далеко… Из казарм он мог вырваться только раз в месяц на два дня. В это время он решал накопившиеся дела, не всегда даже ездил домой к маме и Ане.

«Привет, Егорушка! До больницы я так и не дошла, а точнее, не доехала. Мы как ни приедем в райцентр, все некогда. Саша вопит: «Давай быстрее!» – и в итоге хрен мне, а не больница. А целенаправленно именно в больницу не везет, ждем-с, когда какие-нибудь делишки накопятся. Вот ездили в ту пятницу, но я опять пролетела по каким-то непонятным мне причинам. Нам опять надо было быстрее назад!»

От следующего сообщения веяло победой.

«Егор, мне, считай, крупно повезло! У моего сильно живот прихватило, прям пипец. Съездили в больницу на УЗИ. Я ему на хвост и упала.

Если честно, обидно, что на мои просьбы он не реагировал, а вот как его прихватило – сразу время и деньги нашлись на платное УЗИ и на бензин для поездки.

Рада, что Сашку прихватило. Если бы не это, то хрен бы мне, а не больница! Какая я все-таки злая и мерзкая женщина. Да? Ты ведь так меня видишь?

Я скучаю по тебе, по твоему отношению ко мне. Я вообще не думала, что можно так относиться к женщине, как относится Саша. Теперь я понимаю, какое ты у меня золотко был».

Прям аж зубы сводит от злости. Послать ее подальше?

«Пришли мне фото Ваньки!» – написал однажды Егор.

«И так башка болит: и поля обрабатывать надо, и корм заготавливать, и поголовье увеличивать! Потом».

«Да ну и Бог с тобой. Как тебе надо выговориться, так строчишь столько, что читать устаешь. А как сам что попросишь, так дулю с маком… – устало подумал Егор. – И не спросит, как мне служится, как Новый год встретил, как мои дела. Все мы только о себе любимых хотим общаться». Но однажды она все-таки спросила.

«Нормально, – ответил Егор. – Недавно была попытка прорыва. Полезли на нас укры, но это оказался отвлекающий маневр, а более крупными силами они атаковали в другом направлении. Обстреляли город, несколько дней перестреливались. Конечно, у них ничего не получилось. Нас с места уже не сдвинешь.

«Тебе бывает страшно?»

«Бывает. Тут надо держать ухо востро.

«Ты ненавидишь Украину?»

«А за что мне ее любить? – ответил Егор. – А ты?»

«Нет, конечно. Если бы не эта война, я не оказалась бы рядом с этим бараном. Задолбал он. Просто невыносимо с ним жить».

«Каждому свое. Это твой выбор. Не нравится – уходи от него».

«Я не могу. Мне нужен российский паспорт. Ваньке нужен российский паспорт. Я уже все документы подала. Сказали, что еще три месяца надо ждать. Зато потом полноценная гражданка России буду!»

«Ага, полноценная».

«Что?»

«С сомнительными моральными принципами, – зло написал Егор. Он обычно держал себя в руках и старался не грубить, но иногда позволял и такие выпады. – Чем ты лучше проститутки? За паспорт живешь и спишь с мужиком, который тебе неприятен».

«Я – проститутка? Да я твоего сына родила, придурок! А ты меня проституткой! Я это делаю для того, чтобы он потом мог устроиться нормально в этой жизни, а не как его папаша – всякой хренью заниматься, с автоматиком по посадкам бегать. В детстве не наигрался?»

«Ага. Скажи мне только одно: ты реально веришь, что делаешь это все ради Ваньки?»

«А ты для него что-нибудь вообще сделал? Ты даже его не видел ни разу в жизни! Только на фото».

«Не по моей вине. Пусть с папкой ему не повезло, зато мать – самая лучшая. Только спит с мужиками за паспорт. Куда дальше двинешь? Армения, Грузия, Израиль? Чем больше паспортов, тем больше ты человек. Так, кажется, говорил классик».

После этого общение надолго прервалось. Видимо, Вероника затаила обиду. Егору было все равно. От общения с ней его бросало то в жар, то в холод. Конечно, через пару месяцев она снова объявилась с очередным электронным письмом.

«У нас черная полоса была. Зай, со мной творится какой-то пипец, я нервничаю, как сука! Эти коровы заколебали, у меня в глазах темнеет от усталости, под сердцем колет и щемит, особенно после того, как я разнервничаюсь. Я не могу уже, я их как увижу, так сразу беситься начинаю. Я пила пустырник, переборщила, и меня плющило нереально, еле из-за стола вылезла.

Ёханый бабай, я не могу успокоиться! Тебе пишу, и руки трясутся, я не знаю, насколько еще меня так хватит! А Сашка не может меня успокоить, только орет. Нет бы подошел и обнял – я бы успокоилась, а он, наоборот, орет и обзывается.

Вчера ему кое-что высказала в сердцах. Мне паспорт надо делать – это мои проблемы; ребенок в Воронеже, надо его забрать – это мои проблемы; проблемы со здоровьем – это мои проблемы!!! Тупик, Егор. Вообще, как меня все задолбало. Видимо, никогда не иметь мне нормального мужика, который бы и любил, и деньги хоть какие-то зарабатывал. Ты меня любил, но обеспечить не мог, а этот меня особо и не любит, заставляет работать и тоже денег не дает.

Еще Ванька там. А я… знаешь, я даже последнее время как бы не чувствую себя матерью. Я же никогда не хотела такой жизни, не хотела детей до тридцати лет, не хотела семью! Хотела одна, чтобы никому не быть должной! Я тварь, да? Что сейчас такое говорю тебе, да?»

Медянов не стал ничего отвечать. Ему надоело все это выслушивать. Она найдет себе еще кого-нибудь, кому можно пожаловаться, это точно. Что же это все так долго тянется с ней? Сто раз уже Егор ставил крест на отношениях с Никой, а все никак она не уходила из его жизни. У него не хватало силы воли окончательно отвязаться от нее. Он уже и сам толком не знал, что чувствует. Он надеялся на Аню, что она поможет отвлечься, но и с ней не особо клеилось, хотя поначалу все казалось таким оптимистичным. Еще этот казарменный режим, будь он проклят. Ну почему все так сложно?..

Егор чувствовал себя одиноким. Недели проносились, как табун лошадей, одна за одной, и все похожие, практически одинаковые. Иногда более светлые, иногда, когда гибли товарищи, более темные. Время слилось в одну неразборчивую массу. Живой и живи, чего тебе еще надо?

* * *

Апрель на Донбассе выдался теплым и сухим. Снег как-то быстро сошел, наполнил реку, плеск которой иногда доносился до города. Улицы постепенно просохли. «Кто бы тогда, летом четырнадцатого года, мог подумать, что мы доживем до весны?!» – сердце Соколова ликовало.

С другой стороны, ему было одиноко, потому что жена и дочь давно, во время войны, уехали в Крым. Они иногда созванивались. От этих звонков становилось еще тоскливее, а ведь со своей женой Владимир познакомился именно весной, в апреле или начале мая. Ее очень не хватало. С ней он мог расслабиться, она внушала спокойствие, здесь – одни небритые рожи, и постоянно надо быть начеку. Война продолжалась, Слава богу, не так интенсивно. С лета прошлого года многое поменялось, в каких-то сферах – даже наладилось. Коменданта Ленинска, коим являлся Сокол, народ любил далеко за пределами города. У него была добрая слава.

Он выезжал из города на юг, в Луганск. Глава республики вызывал на совещания. Обычное дело, рутинная работа.

«Вот бы Аля вернулась… Насколько легче тогда было бы жить», – думал Владимир.

Последнее время он часто вспоминал о жене, даже о дочери меньше. А еще вспоминал детство. В то время все было хорошо, мир был безграничным, неизведанным, манящим и обязательно добрым. Почему так устроена жизнь? В детство нельзя не только вернуться, на него даже невозможно снова посмотреть со стороны, как фильм. Только смутные воспоминания, ощущения, чувства, и со временем все смазывается, пропадает четкость, картинки ускользают.

На перекрестке по первой машине сопровождения открыли огонь. Она вильнула и остановилась. Внутри копошились охранники. С нескольких сторон их обстреливали из автоматов. Через несколько секунд движение в автомобиле прекратилось.

Водитель его машины попытался объехать первое авто, повернул влево и вдавил педаль газа. В этот момент по ним выстрелили из гранатомета. Снаряд попал не точно в машину, а рядом с ней, опрокинув ее на бок. Удар был ощутимый. Автомобиль загорелся. Взрыв как будто произошел не снаружи, а внутри головы Соколова. Он почувствовал себя плохо, потерял контроль над телом, сознание покидало его. Вместе с этим усиливалось чувство боли сразу во всем теле. Лежавшая на боку машина горела, плавился металл. Водитель и охранник не шевелились. Владимир ощутил теплую кровь, заливающую его лицо. Он слышал автоматные выстрелы, по ним еще стреляли. Глаза Сокола закрывались. Ему показалось, что он уже не сможет их открыть и увидеть этот мир.

* * *

Илларион Романович смотрел на Киев со своего балкона. Он сидел в мягком кресле в спортивных штанах и черной майке. Олигарх последнее время чувствовал себя очень близким к народу. Он и сам задавал себе вопрос: «Почему?» Впрочем, Ерофеев нашел для себя ответ: потому что на него многое навалилось: притеснения со стороны власти, давление на бизнес и его самого. Это сближает с простым народом – чувство, что тебя надурили.

Прошло несколько заседаний суда по его делу. Чтобы остаться на свободе, Ерофееву пришлось отдать большие деньги сначала одному судье, потом второму. После этого его не стали заключать под стражу, оставили под подпиской о невыезде.

Натравили на него этих малолеток-националистов, которые дежурили под его домом чуть ли не каждый день. Это сильно выводило из себя. И вместе с чувством единства с народом приходило и другое чувство – страх перед этим самым народом. Илларион Романович превратился в бледную тень самого себя прежнего. Он слабел с каждым днем и физически, и морально.

Однажды, это было в феврале пятнадцатого года, Ерофеев решил податься в бега. Он собрал все наличные деньги, сам сел за руль своего бронированного «Мерседеса» и поехал в Харьков. Он надеялся вылететь оттуда в Россию. Но его не выпустили даже из Киева. Автоинспекторы устроили погоню, после чего сопроводили до квартиры, а возле дома уже дежурили националисты. Они выкрикивали ругательства и бросались мусором.

Переговоры с администрацией президента не приводили к нужным результатам. Бизнес-империя слабела, предприятия отжимались теми, кто пришел к власти.

Чтобы наладить контакт с властью, Ерофеев должен был убрать Владимира Соколова. Два покушения на него уже провалились. Первое было летом четырнадцатого года. Видимо, работал непрофессионал, который в итоге сам был убит охраной командира. Второй случай и покушением назвать нельзя. Исполнителя раскрыли, или он сам раскрылся, еще даже не успев начать подготовку. И теперь пришла информация, что провалилось и третье покушение. Кортеж Соколова подвергся нападению, командир получил сильные ранения, но выжил.

«Не везет, так не везет», – нахмурился Илларион Романович. Он одним глотком опустошил стакан с виски и кинул его в стекло балкона. Оно не разлетелось, но покрылось сеткой трещин.

Ерофеев взял телефон и написал бывшей жене: «Я надеюсь, что у тебя все будет хорошо. Я всегда любил тебя. Жаль, что мы разошлись. Поцелуй за меня детей. Вы лучшее, что было в моей жизни. Не скучай».

Он открыл окно и вдохнул бодрящий весенний воздух.

«Вот и конец», – подумал поверженный император. Илларион Романович выпрыгнул из окна.

* * *

Действовать пришлось быстро. Расследование проводить было некогда. Начальник милиции Ленинска Роман Овчаренко и батальон «Беркут» закрыли все въезды в город сразу же после того, как поступила информация о покушении на Сокола. Город переворачивали вверх дном в поисках киллеров.

Недаром есть пословица: на ловца и зверь бежит. На Егора вышел знакомый парень из батальона «Родина». Он рассказал, что за всем стоит именно Юджин. Парень не знал, кто исполнял заказ, но Юджин точно руководил этим. Узнав это, знакомый сразу же решил уйти оттуда, никого не предупредив, и все рассказать.

– Ты уверен?

– Да, Медный. Вам надо его брать. Мне очень жаль Сокола. Не хватало еще своих стрелять. Юджин – урод продажный.

– К нам перейдешь?

– Нет. Я из города сваливаю.

– Спасибо.

Уже через час завод, в котором базировался батальон «Родина», был окружен солдатами комендатуры Ленинска, которых подстраховывали милиционеры.

Медный был в первых рядах. Танк повалил высокие железные ворота, и на территорию предприятия зашел отряд Егора. Им навстречу вышли несколько людей в камуфляжной форме; они шли с поднятыми руками.

– Пацаны, мы не хотим стрельбы. Мы сдаемся!

– В сторону! – держа их на мушке, проорал Медный. – Где Юджин?

– В цехах!

Егор и за ним еще несколько человек, направились в здание цеха, которое располагалось левее от ворот. В этот момент откуда-то спереди по ним открыли огонь, положив сразу двоих. Медный упал и отполз за ржавый грузовик без колес. В этот момент танк громыхнул из орудия по большим цистернам. Раздался непонятный вой, свист, похожий на сильный ветер или сирену. Егор даже не мог понять, что это такое. От этих завываний веяло мистикой.

С крыш по ним начали усиленно стрелять. Заработали АГС, выведя из строя танк. От ударов его башня загорелась, экипаж погиб.

Батальон «Беркут» открыл ответный огонь из укрытий за пределами территории завода. Их противники успешно удерживали вход, не дав с наскока занять двор перед цехами. Сторонники Соколова до последнего надеялись, что удастся избежать боестолкновения, тем более что вроде как свои. Они хотели только арестовать Юджина и верхушку батальона «Родина». Те, в свою очередь, поняли, что к чему, и решили повысить ставки.

Небольшой отряд двигался к близлежащей пятиэтажке, чтобы с нее атаковать предателей. Они вышли на крышу, оценили обстановку и собирались дать залп из гранатомета, но вражеский снайпер открыл по ним упреждающий огонь. Ополченцам пришлось укрыться и искать снайпера. Возможно, их было несколько.

АГС стреляли, не жалея ни боеприпасов, ни домов вокруг предприятия. Обстрел велся плотный, на подавление. «Беркутовцы» не ожидали такого яростного сопротивления. Морально они были готовы, но надеялись, что все обойдется бряцаньем оружия. Прогадали.

Егор отдышался и успокоился. Камуфляж взмок, он ненавидел это ощущение. Медный находился на линии огня между своими и чужими. Можно было сделать рывок за ворота, они располагались совсем недалеко, однако шансы остаться невредимым сводились к минимуму. Егор не высовывался, рассчитывая, что бойцы Юджина про него забудут. Он не стрелял, чтобы не выдать свое местонахождение. Подождал еще немного, перекрестился: время действовать.

Медный рванул не к своим, а совершенно в другую сторону – к цеху. Успешно добежал до небольшого кирпичного здания, вероятно, подстанции. С этой стороны не стреляли. Осмотревшись, побежал к цеху. Дверь была приоткрыта, но Медный почувствовал, что это ловушка. За время войны у него обострилась интуиция. Он знал, практически видел, что если войдет именно сюда, то уже никогда не выйдет. Повернул вдоль здания, начал обходить его, все больше отдаляясь от того места, где шел бой.

У ополченцев было много раненых, они терпели поражение. Батальон Юджина успешно отразил попытку штурма. Машины скорой помощи уже ехали, в городе слышались их сирены, но не только они направлялись сюда. По улицам ехали БТР и орудия. Интенсивность боя снизилась, снайперы активно искали цель. Медики забирали бойцов или оказывали им помощь на месте. Кто-то не хотел уезжать и рвался в бой.

Когда все приготовления артиллерии были завершены, завод начали методично уничтожать. С разных сторон на него посыпались снаряды, разбивая железо и кирпич. Предприятию доставалось как никогда. По сравнению с этим годы разворовывания завода были золотым временем, ведь тогда он, по крайней мере, был относительно цел. Теперь же он, скорее всего, навсегда уходил в небытие. Ударил «Град», окончательно подавив огонь батальона «Родина». Через короткий промежуток времени сопротивление было сломлено.

Окно находилось высоко. Егору пришлось подпрыгнуть и подтянуться, он еле смог ухватиться за карниз. Заглянул внутрь – какое-то помещение, что-то вроде склада. Вокруг от ударов снарядов тряслись земля и воздух. «Как бы свои по мне не попали», – нахмурился Медный. Он спрыгнул, взял камень и разбил им стекло. Подтянулся и проник в помещение, чудом не поранившись. Никого не было. Он приоткрыл дверь и выглянул: там находился большой цех, который тоже показался пустым. В другом конце было заметно шевеление и слышен приглушенный разговор. Разобрать слова было трудно. Аккуратно и бесшумно, пригнувшись, направился туда. Есть шевроны, в руках автоматы. Укрылся за контейнером, оттуда было хорошо видно этих «родиновцев». Достал гранату, выдернул чеку и бросил им под ноги. Раздался хлопок, сразу после которого Егор вышел из-за контейнера и открыл огонь.

С другой стороны, тотчас начали стрелять по самому Егору. Чудом не попали; ему хватило мгновения для того, чтобы уйти с линии огня. Он действовал по той же схеме: кинул гранату и выпустил очередь из автомата. Но, судя по непрекращающемуся огню, взрыв гранаты не был эффективен. Медный никак не мог определить укрытие противника. Он периодически высовывался, но в тот же момент приходилось прятаться. По нему стреляли минимум два человека. Ему повезло, что не с разных сторон – тогда бы его точно задели.

– Сдавайтесь, вы окружены! – Егор решил потянуть время. Может, отзовутся, и он поймет, где их укрытие. – За что вы воюете? За деньги? Их не заберешь с собой в могилу.

В ответ его еще сильнее начали обстреливать. Медный вжался в контейнер.

– Нам нужен только Юджин! – как можно громче прокричал он. – Вы знаете почему!

На разговор они не шли. К этому моменту Егор приблизительно определил, где эти люди находятся. Он кинул гранату. Раздался взрыв, огонь прекратился. Медянов выглянул и осторожно, с автоматом наготове, пошел в их сторону. За огромным металлическим чаном в крови лежали два человека. Один из них не подавал признаков жизни. Егор, чтобы перестраховаться, выстрелил в него. Второй испуганно застонал.

– Где Юджин? Говори или застрелю! Я не пожалею!

Лицо противника было в крови, он держался за живот. Видимо, туда попал осколок гранаты.

– Говори, и я тебя отнесу к врачам.

Боец стонал и вертелся, но силы покидали его.

– Вот же придурок! Зажми рану.

Поднял его под руку и потащил к выходу из цеха. Возле приоткрытой двери пришлось остановиться, чтобы обезвредить растяжку. Егор хотел было выйти на улицу, но недалеко мощно грохнул снаряд. Обстрел продолжался, тянуло дымом, они прислонились к стене.

– Рискую из-за тебя, неблагодарная ты сволочь.

Через минуту стрельба прекратилась. Сопротивление было подавлено. Отряды «Беркута» заняли территорию завода. Медный вышел к ним навстречу с раненым.

– К медикам его.

Всю территорию завода прочесали. Бойцы батальона «Родина» сдавались один за другим. Убитых было немного, раненых – в несколько раз больше.

«Какое громкое название батальона! – думал Егор. – Только вот не сделали они ничего хорошего для родины».

И тут поступило экстренное сообщение: на больницу, в которую отвезли Сокола, совершено нападение. Часть бойцов осталась на заводе, остальные на бронетранспортерах, грузовиках и «Газелях» бросились на помощь. Егор ехал на джипе вместе с одним из заместителей Соколова – Курганом.

– Вот же суки! – скрипел зубами Курган. – Добить его решили. Юджин – тварь! Даже своих ребят не пожалел, оставил их, прикрылся, а сам поехал деньги отрабатывать. Поймаю – вырву сердце.

Минут за пятнадцать доехали до места. Первым на улицу, где стояла больница, выкатил БТР и сразу попал под мощный удар. Машина попыталась отъехать, но ее еще раз накрыли огненным залпом. Бойцам удалось вовремя покинуть БТР и занять позиции за домами.

Ополченцы, охранявшие коменданта Ленинска, мужественно держались, пока не прибыло подкрепление. Они стреляли из подвалов и с крыш. Противник не жалел патронов, расстреливая больницу. Пациенты не понимали, что происходит: с самого утра шли бои, даже носились слухи, что это украинские войска заняли город, но нет, все были как бы свои. Больные укрывались где могли. Врачи старались невозмутимо выполнять свою работу. Как раз в этот момент проходило три операции. Одна из них была очень серьезная – они пытались спасти жизнь Владимиру Соколову. Им не мешал ни грохот пальбы, ни страх, что в любую секунду в окно может залететь граната или осколок. Они были сосредоточены.

С наскоку отбить больницу не получилось. Оставшиеся бойцы батальона «Родина» остервенело стреляли по двум направлениям: в больницу и по прибывшему подкреплению. Они укрывались за легковыми машинами и КамАЗом, защитой им служили и гаражи возле больницы.

– Влепить бы по этим сукам из танка осколочно-фугасным, да, боюсь, больницу заденем, – сказал Курган Егору.

– Тогда нужны переговоры.

Они прекратили огонь и вышли по рации на отряд Юджина.

– Немедленно сложите оружие! Иначе мы сотрем вас в порошок! – прокричал Курган в рацию.

– Нам и так крышка! – раздалось в ответ.

– Мы отпустим вас! Всех, кроме Юджина.

– Юджина с нами нет. Он нас подставил!

– Выходи, поговорим с глазу на глаз. Стрелять не будем.

Курган вышел на площадку перед больницей, к нему подошел человек, с которым он переговаривался.

– Где Юджин?

– Он свалил. Мы приехали к больнице. Он пообещал каждому по десять тысяч долларов, если убьем Сокола. Когда стало понятно, что завод захватили, то он прыгнул во внедорожник и умотал отсюда, а тут и вы подоспели.

– Куда он поехал?

– Да хрен его знает!

– В общем, вы отвоевались. Помиловать не обещаю, но живы будете. Как вы за какие-то мерзкие бабки могли в своих же стрелять, а?

Егор и его бойцы держали на мушке переговорщика. Остатки батальона «Родина» держали на мушке Кургана.

– С нами уже покончено. Вы нас в живых не оставите, – усмехнулся переговорщик.

– Я даю слово…

Раздался выстрел. Переговорщик выстрелил в Кургана в упор. Снова начался ожесточенный бой. Попытка переговоров провалилась. Медный только и успевал менять рожки, доставая их из разгрузки. Он стрелял и не понимал, кто перед ним. За что они воюют? Они готовы убивать за деньги, но денег они не получат – командир их предал. Они понимают, что живыми им не выйти из города. Выбора у них не было: осталось только сражаться и погибнуть. Прощения таким людям не заслужить.

Несколько людей Юджина попытались скрыться на автомобиле. Не успели они покинуть двор больницы, как их накрыл залп гранатомета. Снайпер на крыше госпиталя снял трех бойцов «Родины». БТР дал несколько залпов по гаражам, где укрывались остатки заводского отряда. В течение часа территорию удалось зачистить.

Егор ходил между покореженными гаражами, вдыхая запах гари, и из пистолета добивал раненых. Потом присел у бетонного забора и закурил. Все руки были липкие от грязи, хотелось помыться и отдохнуть. Может, даже выпить. Тяжелый выдался денек, давно таких не случалось. И Курган… Кто же знал, что так случится? Не сообразили вовремя. На переговоры явно должен был идти кто-то другой. Сегодня выдался кровавый день. Среди своих были потери, очень много раненых, особенно после боя на заводе и этих наемников… несколько десятков.

«Война – это проклятье», – Егор пытался выдавить из себя хотя бы одну слезу, но ничего не чувствовал. Внутри пусто. Эмоции захлестнут потом.

О судьбе Юджина стало известно в этот же день, ближе к вечеру. Командир батальона «Родина» на внедорожнике бежал из города. При себе у него была довольно крупная сумма, хотя она была мелочью по сравнению с тем, что у него уже лежало на счету. Через основные дороги Юджин не смог бы покинуть город, поэтому решил ехать полями. Направлялся в сторону украинских блокпостов, на запад, но Юджин плохо знал, где и что заминировано. Видимо, он совсем не думал об этом. Он удирал, понимая, что не только провалил задание, но и поставил под угрозу свою жизнь. Больше всего он боялся, что не сможет воспользоваться заработанными деньгами, и он не смог. Автомобиль подорвался на мине, в машине сдетонировали боеприпасы. Шансов выжить у Юджина не оставалось. Обгоревшую машину и его тело на поле за городом нашли довольно быстро.

Батальон «Родина», не прославившийся ни смелостью, ни хорошими делами, перестал существовать.

Через пару дней Егор навестил Володю. Тот лежал в палате один, его глаза были закрыты. Медянов подумал, что комендант спит.

– Привет, Егор, – тихим, но сильным голосом первым сказал Сокол. – Заходи.

Медный удивился.

– Привет! Как ты узнал, что это я?

– Да услышал, как ты в коридоре охране представился.

– Точно, – усмехнулся Егор. – Ты всегда был наблюдательным.

Медянов смотрел на человека, которого очень уважал. Наверное, даже любил, как старшего брата, и его было жалко. Взгляд Егора упал на левую руку, ампутированную по локоть. Конечно, он за время войны уже видел всякое и похуже. Но Сокол… Разве могло с тем такое произойти? Он же был заговоренный, неуязвимый…

– Как ты? – спросил Егор.

– Сам видишь – нормально. Стрелять и одной рукой можно. Что в городе?

– Все как обычно, командир. Все идет своим чередом. Слышал про Юджина?

– Да, слыхал, а про Ерофеева знаешь?

– Ерофеева? Олигарха?

– Про него, – ответил Соколов. – Недавно свел счеты с жизнью. Почти в одно время все это произошло. Связаны мы, значит, трое были: я, он и Юджин. Мы с Ерофеевым даже созванивались и не раз. И знаешь, все равно жалко и того, и другого. Не смогли они меня со свету сжить, сами сгинули, а все равно жалко. Разве ж это нормально – смерти желать другим? А вот живем же так уже второй год, но так быть не должно, Медный. Я же механик, а ты автомойщик… Работать надо, а не воевать.

Он надолго замолчал и смотрел на Егора.

– Я не жалею ни о чем, Медный. Только все равно жалко людей. Мне себя не жалко, а их жалко. Знаешь, чего боюсь?

– Чего? – настороженно отозвался Егор.

– Комендантом мне больше не быть, сместят меня. Будет у вас новый командир. Я сделать лучше теперь не смогу, я теперь никто буду. Обычный инвалид, и как теперь мне жить?

– Володя, для всего города ты – герой, – уверенно и горячо сказал Медянов. – Кто тебя упрекнет? Не ты эту кашу заварил! Ты грудью встал на защиту мирных людей, и мы с тобой вместе.

– Не я… А может, все-таки я? И вообще, можно ли было как-то избежать этой войны?

– Сокол, ты не от себя выступал, а от людей. Ты был нам нужен и до сих пор нужен, даже если перестанешь быть комендантом! Ты один из тех, кто не запятнал свое имя ни деньгами, ни бессмысленной кровью. Я с первых дней с тобой и ни разу еще не разочаровался в тебе. И я не один такой.

В палату зашла женщина и удивилась, увидев кого-то еще, кроме Владимира.

– Ой, ты не один! Вы разговариваете? Я тогда к врачу загляну.

И она вышла из комнаты.

– Жена моя, – с улыбкой пояснил Сокол. – Может, стоило потерять руку, чтобы она вернулась? Не отходит от меня…

– Ничего. Подлечишься, поедем на рыбалку или на охоту.

– Ага, тех зверей, что хочется подстрелить, здесь нет. В Киеве они все сидят… Как там Андрюха?

– Не знаю, мы не общаемся с тех пор, как он из ополчения ушел, – потупил взгляд Егор.

– Почему? – не понял Владимир.

– Да не знаю. Как-то последний разговор у нас не получился.

Сокол кивнул, мол, понял, о чем идет речь.

– Ну и дураки, что ты, что он. В гости приходите, как выпишут меня. Пива темного хочется.

– Так может…

– Сейчас нельзя, не до этого пока. Но потом встретимся и отдохнем все вместе.

– Конечно, командир, как скажешь.

На улице собиралась гроза, небо темнело, солнце растворилось в дымке. Слабые капли падали сверху на кожу, скользили по ней. Ветра практически не было, было просто грустно.

До Андрея идти недалеко, но путь показался Егору слишком долгим. Егор переживал, примет ли его друг? Они очень давно не общались. Медянову было стыдно, что он осудил тогда решение Шишкова.

Как ни странно, Андрей оказался дома. Он даже не удивился приходу Егора.

– О, заползай! – радостно выпалил он.

Егор как-то виновато зашел в квартиру.

– Чего ты как неродной?

– Да… Ты про Сокола слышал?

Они прошли на кухню, Егор достал из пакета две бутылки коньяка. Выпили.

– Слышал, конечно. Как он?

– Держится, ему руку ампутировали.

– Жесть, – Андрей был явно расстроен. Он налил еще. – За его здоровье!

– Ага.

Пили без закуски. Коньяк обжигал горло и оставлял неприятный привкус.

– Сильный удар по республике нанесли эти скоты, – сказал Егор.

– Нет ничего хуже крыс, – кивнул Андрей.

– Все продают друг друга. Ты извини меня за наш последний разговор.

– Да проехали, – махнул рукой Шишков.

– В чем-то ты был прав… – напрягся Егор. – Не нравится мне это все больше и больше. Тогда я понимал, за что мы воевали, а сейчас я уже ничего не пойму. И знаешь что? Мне даже разбираться не хочется. Меня все достало! Достало, что гибнут ребята каждый день, что командиров отстреливают, и зачастую это делают якобы свои. Но на самом деле они нам не свои, как этот батальон «Родина»… И верить никому нельзя.

– Самое паршивое, Егорыч, что так было всегда, во все времена. Мне кажется, за тысячи лет человек ни капли не изменился. Золотой телец всесилен.

– Бог всесилен. Мы же не продались, значит, золотой телец не всесилен.

– Потому что мы дураки, – улыбнулся Андрей. – Обычные донбасские дурни.

Они засмеялись.

– Уж лучше так, – ответил Егор. – Я бы по-другому не смог. Как этот Черный… Как Юджин… Это люди без души и без сердца, а у Сокола есть все это. Может, поэтому он выжил?

– Егор, революция пожирает своих детей. Так сказал какой-то француз-революционер, казненный своими же соратниками. Знаешь такую фразу? Очень старая. Я боюсь, что она всех нас съест.

– Да и хрен с ней, с революцией. Мы сражались за свою землю! – вспыхнул Егор.

– Люди не должны воевать, это проклятие рода людского.

– Не должны… Но что нам оставалось? Это нас решили стереть в порошок, нас утюжили артиллерией и авиацией, наплевав на мирных жителей. Я бы не пожалел жизни, чтобы добраться до Турчинова, Порошенко, Яценюка, Яроша. Вот уж кто заслуживает всего самого наихудшего.

Они долго болтали и выпивали. На улице пошел ливень, поэтому в квартире стало особенно уютно. Вышли покурить на балкон. На выстрелы, которые фоном сопровождали их жизнь уже почти год, они не обращали внимания.

– Как вы с Яной?

– Ничего. Живем вместе по-прежнему, но до свадьбы как-то не дошло, – отозвался Андрей. – Да и вообще отношения стали какими-то… непонятными. А у тебя что там с твоими?

– У меня еще хуже, – хмыкнул захмелевший Егор. – Нику я послал, хотя мы долго с ней переписывались. А Аня… Она не смогла в таком режиме жить. Меня всегда нет рядом. Она собрала вещи и ушла, написала только СМС. Все, вот так со мной рассталась. Хотя я даже не знаю, была ли эта любовь с ее или моей стороны? Но в свое время наши с ней отношения мне здорово помогли. Я не безнадежен! – Медный одарил дождливый мир солнечной улыбкой. – Кто-нибудь из девчонок, может быть, еще и влюбится в меня по-настоящему…

– Всему свое время, Егорыч, все будет. Мы ведь не видим общей картины, как оно все там наверху задумано. Но я уверен, что все не случайно, вся эта жизнь не случайна.

– Ты веришь в это?

– Конечно, – уверенно кивнул Андрей.

– Сходим еще за бутылочкой?

– А почему бы и нет? Вечер-то хороший. Друг ко мне пришел.

Егор и Андрей спустились на улицу ниже, в магазине затарились всем необходимым и продолжили уже на лавке во дворе, как в старые добрые школьные времена. Они общались до позднего вечера. Потом Медный ушел, а Андрей отправился к своей девушке, которая почему-то так и не вышла за него замуж.

* * *

Прошло много-много месяцев, они собирались в годы. Очередной август подходил к концу.

– Ваня, давай, пойдем домой! – раздался ласковый женский голос.

Ваня играл с товарищами на детсадовской площадке. Он ловко преодолевал препятствия, лазал на горку, проходил лабиринты. Его детское воображение рисовало высокие каменные замки, опасных драконов и полчища врагов. Мальчик снял со спины самодельный лук, взял палку и выстрелил ею куда-то вперед, метко поразив невидимого врага.

– Еще чуть-чуть, Ма! – твердо ответил Иван.

Детвора потихоньку разбиралась мамами.

Поодаль стоял худощавый, невысокий мужчина и смотрел на Ваню, на своего сына. Потом он присел на лавку и закурил. Сам не заметил, как мальчик подошел к нему. Они посмотрели друг другу в глаза.

– Играешь? – улыбнулся мужчина.

– Да, – стесняясь, ответил Ваня.

– Кто ты?

– Я Робин Гуд.

– Это правильно. Хочешь, я тебе дам волшебную пулю? С ней ты победишь самого сильного врага.

– Давай.

Мужчина достал из кармана гильзу и положил ее в руку ребенка.

– Ваня-я-я! – позвала мама.

Незнакомец встал и неспешным шагом пошел прочь. К Ивану подбежала мама.

– Пойдем домой, пора обедать. Что это там у тебя в руках? Откуда это? Сынок, кто тебе дал эту гадость?

Вероника вырвала у малыша гильзу и выкинула ее.

– Кто тебе это дал?

– Вон тот дядя, – показал пальцем на незнакомца вдалеке Ваня.

Мама заметила знакомую фигуру. Она сделала шаг вдогонку.

– Егор! Егор!!!

Он слышал ее крик: непонятный, отчаянный, испуганный. На его глазах появились слезы. Он ускорил шаг, оставив за спиной тех, кого любил.