Командир начал ставить уже более конкретную задачу, показывая на карте район Севска.

— Танковые колонны идут на Орёл. Штурмовики отработали, бомбёры тоже. Теперь наша очередь, — сказал Коровин, сощурившись от боли.

Он приложил руку на место своей раны на голове и потёр её. Пока возникла пауза, к столу приковылял Храмцов.

— Прикрытие? — спросил Виталий.

— Сами будем прикрывать. А ты тоже собрался, Виталий Палыч? С твоей-то… «кочергой». Уж извини за прямоту, — сказал Василий Иванович.

Политрук сначала чуть не упал, опираясь на ногу, но успел сам удержаться. Он улыбнулся и повертел головой. Естественно, с повреждённой ногой пилотировать даже облегчённый ЛаГГ-3 не в экстренной ситуации сложно. Но по виду Храмцова и не скажешь, что он стремился на вылет.

Пока командир и комиссар полка отвлеклись, я позвал нашего «Учёного». Стоило мне махнуть Ване Николаеву, как он сорвался с места, как будто сидел в очереди за чем-то очень дефицитным.

— Я здесь. Готов, — вытянулся Николаев у стола.

Коровин посмотрел на него снизу вверх, а потом ещё раз тем же маршрутом оглядел.

— Кхм, ты уверен? Мы справимся сами, — сказал Василий Иванович, намекая на то, чтобы старший лейтенант испытатель не торопился в бой.

— Я приехал проверить машину в боевой обстановке. Если вы сейчас атакуете по танкам, это самое нужное, что необходимо мне оценить.

— Хорошо. Петя, а ну, майора Гаврилова позови.

— И Пупкина. Он ведь тоже полетит, — добавил я.

— Тёзку моего не надо. Он прикрывать будет. Беги, сказал, — дал команду Коровин.

Через минуту Кожин позвал и Гаврилова, чтобы он тоже послушал. Александр Витальевич пришёл в палатку и подошёл к карте.

— Ладно, Учёный… ну, в смысле Иван. Может, что предложишь? По бочкам стрелять было несложно, да Андрей? — уточнил у меня Коровин, и я молча кивнул.

Замкомандира полка, как и несколько часов назад, выглядел совсем нелюдимым.

Гаврилов смотрел на всех с каким-то уж слишком отстранённым спокойствием. Его челюсти были плотно сжаты, а скулы будто окаменели. Будто бы он прямо сейчас в кабине ЛаГГа и пикирует на танки.

Даже Коровин заметил, что Витальевич слишком сосредоточен. Николаев прокашлялся и начал рассказывать.

— По танкам — совсем другое. Снаряды для пушки Ш-37 у нас бронебойно-зажигательные. Уверенно пробивают до 40 мм брони с дистанции 400–500 метров при угле встречи около 40 градусов. Этого достаточно для поражения немецких лёгких танков типа Pz.II и Pz.38(t).

— А ещё какие «крестопузые» пробьёт? — спросил Гаврилов.

— Бронетранспортёры, а также средние танки Pz.III и Pz.IV, но не в любое место. Если лёгкие танки в любую проекцию можно пробить, включая лобовую, то вот средние танки надёжно пробьёт при попадании в борт, корму и крышу. Так что, лучше всем целиться именно в эти три точки. Вряд ли в динамике боя мы с вами будем определять тип танка.

С нашим «Учёным» сложно не согласиться. 37 мм снаряд при пикировании на цель с углом 40–50 градусов пробивает до 40 мм брони. Так что шансы у нас есть. Только имелась одна проблема — сильная отдача, которая заставляла ЛаГГ-3 «клевать» носом после даже пары выстрелов.

— Значит, будем придерживаться порядка захода, который был сегодня утром. Высота 1000–1500, в заходе не больше 2 выстрелов. Андрей, предложения есть? — спросил у меня Коровин.

— Предлагаю зайти с тыла по ходу движения колонны. Это будет более надёжно.

— Почему? — спросил у меня Николаев.

— Так мы зайдём танковой колонне в хвост. При атаке зенитки обычно плотнее прикрывают голову колонны. Зайдём с тыла, и танки у нас будут подставлены своими самыми уязвимыми зонами — кормой и моторными отделениями. Но что ещё важнее, мы можем ударить по тыловой части колонны, а это топливо, грузы, пехота в грузовиках.

Коровин кивнул и утвердил данное предложение.

— Вопросы? — спросил командир полка.

Руку поднял Храмцов.

— Только один вопрос. Василий Иванович, ты сказал «будем заходить». Получается, ты тоже летишь? — спросил политрук.

Командир полка застегнул воротник гимнастёрки и взял со спинки стула свою куртку.

— А что ты предлагаешь, мне опять тут сидеть⁈ Полетим. Виталич, пока возьмёшь на себя руководство? Связь нужна со штабом и… пускай собирают постепенно имущество, — выдохнул Коровин и показал всем на выход.

Пока мы шли на стоянку, Василий Иванович с трудом, но надел свой шлемофон, у которого была надорвана передняя кромка. Да и по краям «лётный головной убор» пропитался кровью.

В нашем полевом лагере, наконец, запахло едой.

Всю дорогу за нами шёл доктор из санчасти. Это был высокий, худой парень в звании военврача 3 ранга. Сначала он говорил о проблемах с раненными и их эвакуацией. А потом у него возникли влпросы с допуском к полётам командира.

— Василий Иванович, я тебе не рекомендую лететь. Ну куда ты⁈ — возмущался старший врач, утирая вспотевший лоб.

— Ты мне ещё скажи, мол «куда ты с больной головой собрался». И я тебе отвечу, — огрызнулся Коровин, когда врач встал перед ним и постарался не пустить к самолёту.

Приятный запах еды был и у самолётов. Возле моего «пушечного» ЛаГГа уже стоял Акимович с накрытым котелком и чайником. Сверху на котелке лежали два кусочка хлеба на небольшом платке.

— Перекуси, Николаич. Есть ещё время. Вы трошки раньше пришли, — указал старшина на котелок.

— Все поели? Техники, красноармейцы, лётчики? — спросил я.

— Ты не гутарь, Андрюшка. Все поели. А Пупкин вон до сих пор закидывает, — показал Степан Акимович на соседний самолёт.

Вася там «орудовал» ложкой медленно, не торопясь. Ещё и успевал смотреть вверх. Как на пикнике каком-то!

— Сержант Пупкин, давай быстрее. Пять минут и запускаемся, — прошёл рядом с ним Гаврилов в направлении своего самолёта.

Я позвал своих лётчиков, чтобы быстро поставить им задачу. Пока они подходили ко мне, я в это время взял котелок и открыл его. Оттуда приятно пахнуло отварной гречкой с тушёнкой. И не только ей.

— Вкусно? — спросил у меня Акимович, когда я зачерпывал одну ложку за другой.

— Да. И отдаёт чем-то необычным, — улыбнулся я.

— «Аэродромный» вкус? — посмеялся Донских.

— Да. Гарь, порох и авиационный бензин, — ответил я, откусив кусок хлеба.

На прикрытие с нами полетит Булкин в паре с Пупкиным, а третьим с ними пойдёт Рустамов. Всё же, он у меня один остался из командиров звеньев. Да и его самолёт цел.

После взлёта, мы уже привычно заняли курс на запад в сторону линии фронта. Пока мы шли на малой высоте, я смог разглядеть, насколько оживлёнными сейчас выглядят просёлочные дороги.

От линии фронта тянулись колонны грузовиков, повозок и техники.

С высоты 800 метров я увидел, что сплошной линии фронта нет.

На позициях наших войск можно было увидеть, что земля свежевырытая. На фоне желтеющей осенней травы и тёмных лесных массивов окопы и траншеи смотрелись коричневыми линиями.

Но это не были глубокоэшелонированные сети траншей. Все они были прерывистые. Ротные и взводные опорные пункты, наспех вырытые ячейки для стрелков — ничего не успели сделать на этом направлении. Немцы начали наступление раньше, и резервы Ерёменко не успел выдвинуть на это направление.

Двигались немцы плотным потоком. Разрывы снарядов на позициях нашей пехоты выглядели сверху словно кусты грязно-серой ваты, а горящая в деревнях техника и дома оставляли шлейф чёрного дыма.

— Вижу колонну. Готовимся, — произнёс я в эфир, наблюдая, как впереди на одной из грунтовых дорог поднимается высокий столб пыли.

Взглянув наверх сквозь исцарапанный плексиглас, я увидел голубое безмятежное небо. Солнце сейчас находилось сзади меня, так что на земле я смог увидеть тень от моего самолёта. Но перед пикированием я вновь взглянул вверх.

— Ударная, работайте. Три пары «худых» заходят, — услышал я громкий голос Рустамова.

И это когда мы начали перестраиваться для удара! В любом бы случае, нам бы спокойно этого не дали сделать.

Экипажи танков начали съезжать с дороги в поле, продолжая движение зигзагами.

Я ещё раз поднял голову вверх. На фоне слепящего солнца я нашёл силуэты верхней пары прикрытия. Но всё быстрее ко мне приближались немецкие истребители.

Только я начал занимать высоту 1200 метров, как передо мной пролетели несколько снарядов сверху вниз.

Пришлось уйти в сторону и вновь начать заход на цель.

— Не успел. Прикрываю, прикрываю, — услышал я голос Булкина, который кружил над нами.

— 91-й, на тебя пошёл.

Сквозь рёв двигателя и треск в наушниках, радиообмен становился всё плотнее.

— Цель под нами! Пошли вниз.

— 22-й, справа худые. От солнца падают!

— Вижу я! Учёный, уйди влево, а то накроют, — громко сказал Рустамов в эфир.

В зеркале вижу, как Ваня Николаев вывалился немного из круга, но потом вернулся. Пространство рядом с ним рассекли трассы от немецких пушек.

— 88-й, на боевом. Цель вижу. Атака! — произнёс я, и сразу же начал разворачивать ЛаГГ на колонну.

Следом я отклонил ручку управления от себя и начал пикировать на цель. Смотрю на линию горизонта, чтобы она проходила у меня по диагонали бокового стекла. Ещё я бросил короткий взгляд влево или вправо. Как раз сейчас угол между плоскостью крыла и землёй примерно 45 градусов.

— Сзади, сзади заходит! 37-й, тяни на меня, отсекаю! — кричал в эфир Булкин.

Скорость начала нарастать. На указателе уже 450 км/ч. Высота уменьшается, но теперь начали с земли атаковать зенитки.

— Горит… нет, дымит, — услышал я Рустамова.

Трассеры немецких 20-мм зенитных орудий проносятся мимо фонаря кабины. Напряжение нарастает не только на ручке управления, но и у меня на висках. Чувствую, как с каждым светлым пунктиром зенитчики стреляют всё ближе. Ещё одна очередь трассеров прошла у самого крыла.

Мне же нужно попасть в головную машину. Как раз один из танков шёл в начале тыловой части колонны.

В перекрестии прицела передо мной уже серая коробка немецкого танка. Она стремительно увеличивается.

Высота 500 метров. Резко нажимаю на гашетку пушки. Раздаётся грохот, и ЛаГГ-3 «клюёт» носом. Самолёт слегка тормозит от мощной отдачи.

Ещё один выстрел и второй снаряд летит к цели. Первый не попадает и ложится рядом. Через мгновение второй попадает точно.

В ту же секунду на танке вспыхивает ослепительный бело-оранжевый шар взрыва бронебойно-зажигательного снаряда. Вспышка ослепительная настолько, что я сощурился немного.

Мгновенно из пробоины вырывается сноп чёрного дыма, смешанный с языками пламени от вспыхнувшего топлива.

— Бери ведущего, я бью второго! — раздался голос в наушниках.

— Не ведись, 22-й. Выманят.

— Понял.

А времени любоваться нет, ведь земля всё ближе. Изо всех сил я потянул ручку управления на себя и резко дал левую педаль. Тело вжало в кресло, как и всегда, что аж в глазах чуть стемнело. Под фюзеляжем пронеслись башни нескольких танков. У одного и вовсе чуть антенну не сшиб.

Внезапно раздался треск, словно гигантский молот ударил по деревянному корпусу. Тут же самолёт, как будто кто-то мощно толкнул.

Вздрогнул весь фюзеляж. Ручка управления резко дёрнулась, но я удержал её, чтобы не уйти ещё ниже. В кабину затянуло запах пороха.

Рядом прошла одна очередь из зенитки. Следом вторая. Самолёт вышел из пике с глубоким скольжением на крыло.

— На земле проснулись. Бьют справа от дороги! — громко произнёс я в эфир, выводя самолёт в горизонтальный полёт.

— Понял! Атакую! — произнёс в эфир Коровин.

Так карусель и закрутилась. Радиообмен в наушниках не смолкал ни на секунду. Сквозь сплошные крики, треск и разрывы зенитных снарядов постоянно кто-то пикировал, кто-то атаковал, а кто-то выходил из атаки.

— Ударная, 22-й наполовину… пустой. Сколько ещё? — произнёс в эфир Рустамов.

Я оценил, что тыловую часть колонны мы остановили и повредили несколько танков. А тыловая часть разбита солидно.

— Заканчиваем, — произнёс я, выводя самолёт из очередного пикирования.

— Ещё один заход, — услышал я голос Гаврилова.

Как раз сейчас его пара с Ваней Николаевым начала заходить на цель. В этот момент под брюхом ЛаГГа Александра Витальевича внезапно вспух комок разрыва зенитного снаряда. Самолёт словно споткнулся в воздухе о невидимую стену. Веером брызнули куски обшивки, похожие на белёсое облако.

Но через секунду Гаврилов выровнял самолёт. И… вновь пошёл на цель.

— Жить буду. Ещё раз, — произнёс Гаврилов, но очередной заход уже был лишним.

— 02-й, Учёному, выходи из атаки, — сказал в эфир Николаев.

— 02-й. Тяни домой, — произнёс я, но Гаврилов уже разворачивался.

Он нам так и весь строй сломает.

— Дай я ещё заход сделаю. Уже почти на боевом курсе!

— Отставить заход! — не выдержал Коровин.

— 02-й, сгоришь к чертям, у тебя из плоскости куски вылетели.

Через секунду Гаврилов самолёт вновь отвернул и пошёл на «бреющем» в сторону Льгова.

— 22-й, мы закончили. Уходим, прикрывайте, — сказал я в эфир.

— Да… видим. Не растягивайтесь! — ответил Рустамов.

Возврат на наше поле в районе Льгова превратился в трудное испытание для Гаврилова. У него были фактически те же повреждения, что и у Артемьева. Только тянуть до аэродрома было ему ближе.

С трудом, но он смог сесть в трёх километрах от нашего временного места дислокации и выбраться из самолёта. Так что потеряли мы ещё один самолёт. Уже после посадки, я бы хотел высказать Гаврилову за его самодеятельность и переговоры в эфире. Но это сделал без меня Коровин, когда Александр Витальевич добрался до нашего аэродрома спустя час.

Пока два майора общались «совсем не на пониженных тонах», я ждал дальнейших указаний на стоянке. Как раз получилось с лётчиками обсудить и крайние вылеты.

Под деревьями мы сели на деревянные ящики и проговаривали, что в бою пошло не так, какие ошибки и как исправлять.

Специально для этого разбора полётов Петя Кожин нам принёс кипяток. Старший лейтенант Николаев, чьи вещи всё же спасли и привезли с аэродрома во Льгове, предложил заварить привезённый им из Москвы чай.

— Вот такой вот он, чай грузинский, — отпил из кружки Ваня, показывая на упаковку чая.

Это была кубическая пачка из плотной бумаги. Внутри заварка была завёрнута в пергамент. На лицевой стороне крупным шрифтом написано «Грузинский чай», «Наркомпищепром СССР» и логотип «Главчай».

— Вай ме! Как домой съездил! — воскликнул Шамиль, тоже отпив из кружки.

— Кстати, Шама, а ты же аварец, так ведь? — спросил я.

— Да, командир. Самый настоящий.

— Ну тогда, откуда у тебя эта привычка с фразой «Вай ме». У вас ведь говорят «Вай ле», правильно?

Шама развёл руками и улыбнулся.

— Ле, саграй, товарищ командир! Я в Кварели рос. А потом в Тбилиси учился, в авиационной школе. А там только так и говорили. Мне даже инструктор всегда так и повторял: «Вай ме, Шамиль, я тебе больше У-2 не доверю». Ну а Родина доверила ЛаГГ.

Пока шло чаепитие, начали и пеший по лётному проводить.

Рустамов крутился перед нами вместе с Шамой, чтобы показать, как Мусаеву надо будет отсекать мессеры от Илов или любой другой группы, которую мы прикрываем. Когда он закончил, я подытожил сказанное.

— Итак, когда мы летим на прикрытие, вы не лезете в свалку. Вы охрана, а не свободные охотники. Ваша зона ответственности — небо над группой, а не весь наш фронт.

Следом разобрали и случай с Пупкиным и Булкиным.

— Вася, когда я перед вылетом сказал «пасите солнце», я не имел в виду, что тебе нужно загорать там.

— Товарищ командир, я же запас высоты брал. Для кинетической энергии, как вы учили.

— Всё равно высоко. Ещё и оторвался от меня, — сказал Булкин.

— Вася, Васей, а ты, Слава, куда смотрел? Ты же ведущий в паре, — поправил я Булкина.

— Согласен.

— Вот, так что теперь прошу и вас с Пупкиным на разбор боя. В центр, — показал я перед собой на то место, где только что крутились Шама и Рустамов.

В этот момент меня позвали в штабную палатку, чтобы довести дальнейшую задачу. Войдя внутрь, я понял, что обстановка совсем печальная.

Коровин держал трубку полевого телефона рядом с ухом, но не разговаривал. Гаврилов же сидел рядом со столом, рассматривая свои ладони.

— Как поговорили? — спросил я, присев рядом с Александром Витальевичем.

— Объёмно. Командир высказал, всё что думает.

— Виталич, извини меня, но ты неправ. Куда ты полез? Жить надоело?

Гаврилов опустил голову, а потом посмотрел на меня печальным взглядом.

— Может и надоело. Никому не пожелаю такого, что было у меня. Кроме… ублюдков Вермахта, — проговорил сквозь зубы майор.

Коровин бросил трубку и подошёл к окошку палатки.

— Нет связи. Ни до кого не дозвонился.

— Василий Иванович, такое сейчас будет везде. Немцы прут, — сказал я.

— Прут. И мы прём, только в другую сторону. Хоть бы уже определились, где окопаемся. А то мы так и до Тулы доберёмся, — махнул рукой Коровин.

Надеюсь, что его слова не окажутся правдой. В реальности немцы дошли аж до самой Тулы, но её не взяли. Неимоверными усилиями удалось их остановить, а потом отбросить.

И в этот момент брезентовый полог откинулся. В палатку вошёл Резников в шлемофоне, в потёртом комбинезоне и кожаной куртке.

— Здрасте, товарищи. Не вставайте, — спокойно произнёс Резников и присел на место Коровина за столом.

— Алексей Семёнович, а как вы…

— Прилетел на У-2. Сел в километре отсюда. Вас не так просто найти теперь. Замаскировались нормально. Вокруг вас всё разбомбили, а вы целые тут, — перебил Резников нашего командира полка.

— Ну не такие уж и целые. Шесть самолётов осталось. Вот и думаем, что делать. Связи нет, — объяснил Коровин.

Резников тяжело вздохнул и посмотрел на карту. Видно, что он прилетел не просто так поставить нам задачу.

— Немецкие подразделения завтра могут уже взять Севск. Фронт на этом рубеже удержать не выйдет, — смахнул он пот со лба.

— И что тогда? Есть решение? — спросил я.

Алексей Семёнович посмотрел на меня и кивнул. Он придвинул карту и указал на точку в районе одного из населённых пунктов на севере от нас.

— Вы перебазируетесь в район Мценска. Решение командования именно там встречать противника. Всем, чем можно. К вечеру вы должны быть там.