Только на вторые сутки после боя под Нарышкино я смог добраться в свой полк.

Володю и оставшихся в живых десантников отправили в госпиталь. В живых осталось всего 12 человек вместе со мной. Так что 3-й батальон 11-й бригады воздушно-десантного корпуса практически перестал существовать.

Когда я прибыл в полк, вид у меня был совсем не презентабельный. Модернизированная форма была вся порвана, грязная и пропахшая окопными запахами. Узнали меня измазанного и небритого не сразу.

После доклада командиру полка у того остались смешанные чувства. Конечно, Василий Иванович бросился ко мне обниматься и расспрашивать, как я смог выжить. Мыслей как ответить на его вопрос у меня не было. Я и сам не понял, как вышло, что сейчас стою перед ним, а не лежу рядом с погибшими десантниками.

Комполка мучить меня вопросами не стал и отпустил на помывку. Вот что, а баня была мне необходима. В этом плане на нашем полевом аэродроме всё было хорошо.

Баня представляла из себя землянку. Стены укрепили досками от ящиков и бомботары. Из них же сделали крышу, которую сверху густо засыпали землёй, дёрном или накрыли брезентом. Даже замаскировали, накидав на крышу веток.

Сердцем бани была печь-каменка. Представляла она из себя металлическую бочку, обложенную булыжниками. Рядом и вторая бочка для нагрева воды.

Обливаясь подогретой водой, я всё ещё видел перед глазами вспышки разрывов, мелькающие трассеры пулемётов, слышал гул двигателей и крики наших бойцов.

Но если это всё было ещё можно перенести, то запах смрада и нечистот, смешанный с выхлопными и пороховыми газами до сих пор ощущался. Я даже несколько раз поднёс кусок мыла к носу и сильно вдохнул, но так и не смог перебить оставшийся запах окопов.

Выйдя в предбанник, я быстро вытерся сухим полотенцем и начал надевать чистое бельё. Привычных мне тапочек не существовало ещё. Так что в качестве банной обуви использовались деревянные «колодки». Я сбросил их, присел на скамью и начал надевать штаны. В этот момент в дверь бани постучали.

— Заходите. Уже заканчиваю… — недоговорил я, взглянув на вошедшего человека.

Это была Зина Куйко, пришедшая со своей медицинской сумкой. Начальник передового медицинского пункта оглядела меня с ног до головы и поставила сумку.

Зинаида, не говоря ни слова, тяжело вздохнула и начала медленно расстёгивать пуговицы телогрейки. Повесив её на гвоздь, она стянула с себя широкий командирский ремень. Но на этом всё не закончилось. Девушка расстегнула верхние пуговицы гимнастёрки, обнажив ключицы, и принялась стягивать кирзовые сапоги, а затем и толстые шерстяные носки. Оставшись в форменных шароварах и расстёгнутой гимнастёрке, она сунула босые ноги в деревянные «банные шлёпанцы» и медленно направилась ко мне. На каждом шагу она расправляла воротник гимнастёрки. Подойдя ко мне вплотную, она собрала волосы в хвост.

Зина вообще меня удивляла. Мне в прошлой жизни казалось, что в эти года девушки скромные и сильно целомудренные. Наверное, на эту девушку повлияла её работа. Всё же врач, тем более военный, не должен стесняться.

Но чтобы вот так! Зина не сводила с меня своих зелёных глаз. Да ещё и языком губы облизнула.

В освещённой несколькими керосиновыми лампами бане, кажется, даже огонь в печке перестал трещать.

— Ну и чего ты смотришь, Андрей? Мне просто жарко, — сказала Зина, помахав у лица ладонями.

— Не поверишь, точно так же подумал, — ответил я, поправляя штаны в промежности.

Зина улыбнулась, доставая из кармана фонарик. Она посветила мне в глаза, проверяя реакцию зрачков.

— Я бы к тебе и в медпункт зашёл на осмотр.

— Ага. Я бы за тобой по всему аэродрому бегала. Да и зачем тебе дважды передо мной раздеваться, — улыбнулась Зина.

Начальник медпункта проверила мою реакцию и повреждения на голове.

— У тебя здесь печка кочегарит так, что задохнуться можно. Кстати, почему не в колодках? Грибок подцепить хочешь?

— Только скинул, Зина… ай! — воскликнул я, когда доктор чуть сильнее дотронулась до огромного синяка у меня на боку.

— Болит, значит. Но перелома нет, — протянула старший военфельдшер, показав мне встать.

Она осматривала моё тело, но больше всего её интересовала моя голова. Вновь она её осмотрела на предмет повреждений.

— Кстати, в голове не звенит? — спросила Зина.

— Нет.

— Понятно. Ещё бы ты признался, Андрюша. На вид ты в рубашке родился. Можешь мне поверить, ребят после окопов я видела много. А судя по тому, что… ох… что мне рассказали о ваших боях в районе Нарышкино, там было не менее страшно, чем под Ярцево.

Зина служила в Оперативной группе Рокоссовского летом этого года. В боях под Ярцево им пришлось несладко.

— Есть такое. Каков вердикт, доктор?

Зина провела рукой по моей голове и села рядом со мной.

— Надо отдохнуть тебе, Андрей. Не рвись сразу в бой. Неделю точно. Ну кто его знает, какую ты мог баротравму получить.

— Да ничего я не получил. Голова светлая. Ссадины и ушибы только.

Зина выдохнула и покачала головой.

— Все вы так говорите. Ладно, я с Коровиным поговорю. Посмотрим, что он скажет. Но пока не поговорю, к самолёту не подходи… Хотя, кому я это говорю, — улыбнулась Куйко и пошла одеваться.

Я рассказал ей, что видел её золовку Наташу, но оказалось, что и здесь девушки уже успели пересечься. После того как медпункт с передовой эвакуировали, Рубель отправили вместе с раненными в госпиталь в районе Черни. Там же и оставили её пока. Так что она теперь совсем рядом с нами.

— Аппетит есть? — спросила Зина, надевая сапоги.

— Не особо. Сама понимаешь, что после увиденного не очень кушать хочется.

— Но надо. Не голодай, хорошо? — сказала старший военфельдшер, и я молча кивнул.

Зина пожелала мне «С лёгким паром», накинула куртку и подошла к двери. Гимнастёрка была ещё расстёгнута, а ремень снят.

И в этот момент дверь в баню открылась, впустив прохладный осенний воздух. На пороге оказался капитан Ростислав Шадрин. Красавец и главный сердцеед госпиталя ЦНИАГ, когда я там проходил восстановление.

— Андрюха, я… опачки! — воскликнул он, посмотрев на меня и Зину.

В руках у Ростика были не банные принадлежности, а… горшок с цветком и свёрток, от которого приятно пахло. Явно это всё предназначалось не мне.

Посмотрев на Зину, сразу же он оценил данную ситуацию по-своему. Шадрин уже как-то пробовал навязать своё общество Куйко, но получил от неё хлёсткий удар ладонью справа. Или слева… что не особо важно.

Ростислав чуть приоткрыл рот, продолжая переводить взгляд на меня и на Зину. Видимо, он шёл в баню целенаправленно не только мыться.

— Доктор, я просто… — сказал Ростик.

Но Зина его остановила и чуть приподняла подбородок, закрывая его рот.

— Товарищ капитан, у вас челюсть выпала. Подними… те, — сделала Зина акцент на последнем слове и вышла из бани.

Ростик посмотрел ей вслед и повернулся ко мне, расставив руки.

— Андрюха, я ж её думал… Она как зашла сюда… Женский ведь день сегодня в бане.

— Здорово, дружище. Ты дверь закрывай. Тепло выпускаешь, — ответил я, надевая чистую нательную рубашку.

После бани мне пришлось несколько минут убеждать Ростика, что ничего у меня с Зиной не было. Затем я в очередной раз дал ему понять, что и у него вряд ли получится. Поскольку наш старший военфельдшер безнадёжно замужем, хоть я и не знаю, кто у неё муж. Хотя… муж у неё брат Наташи Рубель.

Очередной лётный день для полка заканчивался, и я направился в столовую. После окопного фронтового кулеша, гречка с тушёнкой казалась деликатесом из ресторана «Астория».

С трудом, но я начал есть. Надо было восстановить силы и немного здоровье. В воздухе ведь перегрузки могут по-разному влиять на организм. А если он ослаблен после таких мощных боёв, то произойти может всякое.

Ел я медленно, почти в гробовой тишине и старался не разговаривать. Но в этот вечер в столовой мне кусок в горло не лез. Мой ведомый Вася Пупкин сидел напротив и не сводил с меня взгляда, наблюдая за каждым моим движением.

— Спрашивай уже, что хотел.

— Как оно там, ну… на земле, а не в воздухе.

Я рассказывал медленно, не вдаваясь в подробности ужасов войны, которые видел.

— Следом ещё одна атака. И ещё, и ещё. Вот так и проходят дни в окопах. А в перерывах артобстрелы и Юнкерсы бомбят, — рассказывал я, сидящему напротив меня Васе Пупкину.

Сержант кивал и продолжал слушать внимательно.

— Я так скажу, можно иметь самое передовое вооружение, самолёты и огромное количество танков. Но всё решает простой боец в окопах. На нём вся тяжесть войны. И мы все работаем на то, чтобы именно наш красноармеец шёл вперёд и давил врага, — добавил я.

Вася кивнул и чуть нагнулся ко мне.

— Командир, может соль? Сегодня чёт гречка так себе…

— Эй, Васька! Ты чего несёшь⁈ Ел так, что за ушами трещало… — начал возмущаться наш старший повар в звании старшего сержанта.

— Тихо! — хором на него шикнули человек 30, собравшихся в столовой, чтобы меня послушать.

Конечно, мне было неудобно рассказывать и при этом кушать. Но все собравшиеся лётчики в это время то пили чай, то ужинали сами. Вернее, пытались и при этом слушали меня.

Как только я закончил, в столовой появился Коровин с Храмцовым и Гавриловым.

— Приятного всем аппетита! — громко пожелал Василий Иванович и направился на своё место недалеко от меня.

Через пару минут я закончил есть и начал уже сам расспрашивать, как обстоят дела в эскадрилье. Старший лейтенант Артемьев рассказывал, что за прошедшие дни потерь не было. Даже удалось техникам восстановить один ЛаГГ-3 в первой эскадрилье.

— Вроде ещё один обещали нам дать. В каком-то полку на нашем фронте стоит ЛаГГ-3, но на нём никто не летает. Мол, не умеют. В полку только И-16 и МиГ-3, — объяснил Артемьев.

Остальные лётчики эскадрильи сидели рядом, внимательно слушали и сами рассказывали интересные моменты.

— Вай ме, командир, как эти «матёрые» твари надоели! Мы прикрывали «эсбэшки», так опять, как начали пикировать. Мы как ишаки крутились с основной группой, а звено с другого полка их упустили, — возмущался Шамиль, рассказывая как вновь им пришлось пересечься с немецкими экспертами.

Следом своими впечатлениями поделился старшина Хачатрян. Ему и Кожину тоже пришлось вступить в бой с «экспертами».

— Группа «горбатых» у нас по погоде должна была сесть. Новые шли, с завода. Сами знаете, что их полк чуть южнее нашего. Вот их туда и гнали, но туман сел, — начал рассказывать Арарат.

— «Компаса»… кхм… майор Коровин на вылете был. Как раз к вам на штурмовку летали, — продолжил за ним молодой сержант Кожин.

Похоже, что прозвище Василия Ивановича начинает укореняться в умах лётчиков.

— Что дальше? — спросил я.

— «Горбатых» мессеры перехватили. Мы давай дежурной парой взлетать. Меня чуть на взлёте не подсекли. Нам засаду решили сделать, чтобы мы штурмовикам не помогли. Хорошо Петя-джан первым взлетел и спикировал. Как тот уж на сковородке извернулся, но отогнал.

— Правда, всё равно они два «горбатых» сбили, пока мы взлетали на помощь, — расстроено сказал Петя.

— А почему сразу Илы не прикрывали? Над аэродромом почему не встретили? — спросил я.

В этот момент на меня пристально смотрел Храмцов. Что-то его в моём вопросе насторожило. Да и мои ребята промолчали, не развивая данную тему.

— Я, вообще-то, вопрос задал, мужики. Мы не на суде и не на допросе, — сказал я.

— Командир, тебе лучше об этом у Храмцова спросить. Он лучше знает, — шепнул мне Артемьев.

Что ж, и у Виталия Павловича — нашего военного комиссара полка, я обязательно поинтересуюсь, как «горбатые» остались без прикрытия. В итоге, фронт на ровном месте потерял самолёты.

Ужин заканчивался, а мои разговоры только начинались. Через несколько минут к нашему столу подошёл Коровин и попросил всех оставить нас наедине. Ребята быстро ушли, а мы с Василием Иванычем остались вдвоём. Вышел из столовой и Храмцов.

Только какой-то он странный. Слишком уж пристально озирался в нашу сторону.

— Как состояние? — спросил у меня Василий Иванович, откладывая на лавку свою фуражку.

— Нормально. Готов к работе, — ответил я.

— Ясно. Доктор ко мне приходила. Догадываешься, что сказала?

— Естественно.

Старший повар лично принёс нам чай. Я придвинул к себе железную кружку. Посмотрев внимательно на горячий напиток, отметил для себя «почти» сходство с настоящим чаем.

— Опять морковный? — спросил Коровин, поворачиваясь к старшему сержанту.

Старший повар развёл руками.

— Товарищ командир, со снабжением не совсем хорошо. Пока что только вот так. Обещали через неделю улучшить. Мы добавили в котёл немного заварки и мяты. Чтоб не так уж… заметно.

Я отпил из кружки этот интересный напиток. На вкус сладковатый, но с привкусом хлеба.

— Цвет чая, а на вкус сладковатая горячая вода с дымком. Придумай ещё что-нибудь, Филипыч. Чтоб больше на чай походил, — сказал ему Коровин.

Повар ушёл оставив нас вдвоём и с полным чайником этого «бодрящего» напитка.

— Знаешь, командир, а после пятого глотка вроде ничего. Привкус и аромат мяты есть, — улыбнулся я.

— Ну тебе после окопов всё будет вкусным казаться. Давай с темы не съезжать. Доктор сказала, что надо тебя пока к самолёту не подпускать.

— Да. Мне тоже говорила. И что ты решил, Василий Иванович?

— Пока два дня без полётов. Всё равно погоду нелётную дают. Восстанавливайся. Ребят подтяни по матчасти и сам в русло войдёшь. Понял? — спросил Коровин, и я согласился с ним.

Чай мы допили, но вот разговор не завершили. Пришлось ещё по кружке «морковного» налить.

— Может чего спросить хочешь? — задал мне вопрос Коровин.

— Да. Как так получилось, что не прикрыли «горбатых»? Мне ребята всё рассказали.

— Не ищи тут врагов. Да, Храмцов может и долго принимал решение, пока меня не было. Но ничего об этих перегонах мы не знали. В «высоком» штабе только в последний момент решили поднять нашу пару, когда мы сами это сделали. Пока ещё имеется неразбериха. Резников постоянно пытается наладить быстрое прохождение команд, но всё пока с запозданием. Это у тебя с вызовом авиации получилось быстро.

— Ясно.

Командиру я, конечно, доверяю. Но всё очень и очень странно. Виталий Павлович уже давно мне кажется каким-то странным. То у него руки трясутся перед вылетами, то он ногу лечит так долго, будто бы там перелом, то теперь и… вот эта «история» с Илами.

— Так, ну и на закуску. Праздник у нас скоро будет. Наш полк решили прямо здесь доукомплектовать. И личным составом, и техникой.

Удивительно, что в условиях эвакуации заводов нашему полку перепадает партия новых самолётов. Главное, чтобы они были собраны качественно. Ведь увеличение скорости сборки не всегда хорошо влияет на конструкцию самолёта.

— Это хорошая новость. Есть уже дата прибытия? — спросил я.

— Пока нет. Сначала была команда нам самим убывать на завод за самолётами, но командование ВВС решило время на это не терять. Специальные «бригады» лётного и технического состава теперь формируются для перегонки. Так что ждём, — улыбнулся Коровин.

Следующие два дня пролетели в постоянных заботах на технике и тренажах с личным составом.

Утром, когда погода наладилась, начались вылеты на сопровождение. Пока у меня было время до заступления в дежурное звено, я смог написать письмо сестре моего предшественника в Горький. Она ведь как бы теперь и моя сестра.

Письмо вышло предельно коротким и весьма сухим. Но такова военная цензура.

В письме нельзя было писать ни про окопы, ни про вылеты, ни про какие-то частности службы. Пока сидел и писал это письмо, пытался вспомнить, как сестра предыдущего Михайлова вообще выглядит. Хорошо, что вспомнил её имя — Мария. И ещё один эпизод всплыл в памяти.

«Ты писала про нашего брата такого курносого, который тебя нашёл. Расскажи мне, кто он и как зовут», — написал я.

Только я поставил точку, как в палатку вошёл Вася Пупкин в уже одетом шлемофоне и с планшетом через плечо.

— Командир, нам через 20 минут заступать, — позвал он меня.

Вася, как и всегда, говорил скромно и с особой академичностью в голосе. Не устаю сравнивать тембр его голоса с голосом слонёнка в известном советском мультике про попугаев.

— Спешишь, Василий. Нам в кабине час ещё сидеть. Повалялся бы на кровати, — ответил я, убирая недописанное письмо в мешок.

— Моя мама мне всегда говорила, что если буду много лежать, пролежни будут на теле. И вообще, она меня учила всегда «пунктуации», — сказал Вася.

— Может пунктуальности? — спросил я.

Вася задумался, хотя ответ лежал явно на поверхности.

— Нет. Точно вам говорю — пунктуации, — кивнул Пупкин.

— Ну, пускай будет пунктуации. Тоже хорошее дело, — посмеялся я, взял планшет, шлемофон, портупею с пистолетом и направился с Васей на стоянку.

Мой механик Акимович уже подготовил самолёт и лично встречал меня у крыла. Пока он помогал мне надеть парашют, на стоянке появилась Зина Куйко в меховой шапке и телогрейке. Да с таким суровым выражением лица, что даже старшина Донских отвлёкся от помощи мне.

— Николаич, доктор пришла. Погутарить хочет, — сказал он.

— Вот правильно говоришь, Степан Акимович. Я ему сейчас «нагутарю» по полной, — проворчала Зина.

Я улыбнулась и подмигнул Акимовичу.

— Товарищ старший военфельдшер, разговор с командиром был о двух днях…

— Мало два дня. Я ему согласия не давала, — возмутилась Зина.

Но в этот момент в воздух взмыла зелёная ракета. Вновь над лётным полем раздалось шипение, и в голубом небе вспыхнул огонёк.

— От винта! — скомандовал я, запрыгивая в кабину.

— Есть от винта! — раздался крик Акимовича.

Винт раскрутился, а из патрубков выбился огонь на запуске. Самолёт вздрогнул и начал оживать. Стрелки приборов пошли по кругу, а в кабине начал ощущаться запах выхлопных газов.

— 88-й, выруливайте. Задача — встретить группу. Времени подхода к аэродрому — 7 минут, — услышал я в наушниках громкий голос дежурного по стартам.

— Понял. 88-й, рулим, — ответил я и дал команду Васе Пупкину.

На полосе я плавно двинул рычаг управления двигателем от себя. Двигатель М-105П взревел, сотрясая фюзеляж. Я отпустил тормоза, и ЛаГГ-3 начал стремительный разбег по раскисшей осенней грунтовке.

Самолёт набрал скорость, разбрасывая комья грязи из-под колёс. Вася ещё не начинал разбег. Он стартанёт, когда от земли оторвусь я.

Ручку управления взял на себя и… отрыв. Как же приятно снова взлететь! Поймал себя на том, что после отрыва от полосы у меня не сходит с лица улыбка. Через минуту в зеркале заднего вида показался ведомый Вася.

— 37-й, на месте справа, — доложил он.

— Понял. Пошли в набор, — ответил я, отклоняя ручку управления на себя и добавляя обороты.

Набирать высоту начали прямо над аэродромом. Нам нужно занять 2500 метров, чтобы нормально контролировать возможное появление мессеров.

Тело на развороте слегка вжало в кресло. Вокруг ослепительно-белые края облаков и слепящий диск яркого солнца. Лучи пригревают через остекление кабины, а глаза сильно слепит, когда смотришь на небесное светило, ожидая атаки именно оттуда.

Пупкин держался ровно, повторяя разворот за разворотом на нашей восходящей спирали. В шлемофоне было слышно тихое потрескивание рации и гул двигателя М-105П.

— Выводим, — произнёс я в эфир, когда мы заняли 2500 метров.

Мы вышли в горизонт, и Вася пристроился ближе. В это время на северо-востоке, чуть ниже нас, на фоне серой дымки горизонта вспыхнул солнечный блик. Видимо, это остекление чьей-то кабины.

Через минуту показались и знакомые силуэты ЛаГГ-3. Группа из шести новеньких машин «шла» растянутым клином и уже начинала снижаться к аэродрому Черни.

Ведущий из группы покачивал крыльями и выходил на посадочный курс.

Я продолжал смотреть наверх, пытаясь разглядеть силуэты самолётов. Немцы могли выпасть откуда угодно и атаковать на проходе заходящих на посадку.

— 88-й, слева над нами, — услышал я голос Василия.

— Атакуют! — произнёс я, наблюдая как со стороны ослепительного «солнечного диска» небо рассекают трассеры.

Бьют как будто из ниоткуда. И в эту же секунду из солнечного марева, как хищные птицы, вывалились два желтоносых силуэта Bf-109. Они падали в отвесном пике на колоссальной скорости.

Надо давать встречный залп и заградительный огонь. Но внизу ещё одна пара.

На фоне деревьев к заходящему на посадку ЛаГГ-3 двигались ещё два «худых».

Вот так ситуация! Атаковать сразу две пары не получится, а они обе угрожают нашим самолётам.