Варварогений не совсем понял, чего добивался министр в рясе. Но тайну его личности никто раскрывать не стал:

– Всё у вас как-то туманно, – вступила в разговор Сербица. – Нос выводами о небожителях вы не торопитесь: мне тоже есть что сказать. По-моему, истина всегда у человека прямо перед глазами, а в словах её не слишком-то много. И терпение у настоящего небожителя должно быть безграничным. (При этом она указала на Варварогения.) Кстати, ваши слова о милости Божьей, которые мы только что слышали, скорее к месту в начальной школе. Что же касается Варварогения, то не забывайте, он родился уже взрослым человеком, и более того, он родился стоя. А потому я от его имени обвиняю вас в убийстве соловья – той птицы, что приняла смерть вместо Варварогения, попав под предназначенную ему смертоносную пулю.

В ответ на это слуга Божий, он же служитель Государства, только и смог, что воздеть руки к небу. Затем он достал из кармана золотой крест, зажал его в правой руке и, потрясая им перед Варварогением и Сербицей, надрывно закричал:

– Изыдите… сербский дьявол, зенитистский дух, коммунистский бес!

Обомлев от такой комедии, а скорее даже рассвирепев от лицемерия этого двуличного типа, Варварогений взял Сербицу за плечи и, как будто тоже грозя провокатору, выставил её вперёд:

– Я Сербицей изгоню тебя из моего царства! Ишь самозванец, узурпатор! Не совестно тебе смотреть ей в лицо, отмеченное благородной печатью страданий?.. Неужели чело её, чистое и светлое, точно небо над Авалой, не внушает тебе ни капли уважения?.. Не стыдно тебе за это шутовство, за маскарад, нелепее которого в наших краях ничего ещё не было?..

– Нисколечко!.. Нам, слугам Всевышнего, бывает стыдно лишь перед Богом, а за себя и за наши поступки, совершённые во славу Господа, стыдиться нам не пристало. Изводите нас только вы – раскольники и еретики. А перед Богом мне стыдно за те слова, что прозвучали сейчас из уст такого отступника и язычника… из уст двух предателей с чёрными душами. Впрочем, мне и перед людьми было бы стыдно, узнай я, что вы водитесь с моими земляками-словенцами, что вы уже давно порхаете на свободе. А больше всего мне стыдно за твой тёмный, варварский народ, который, вопреки милости Божьей, устроил себе выкидыш, выродив такого недоноска, как ты.

– Выкидыш?.. – вновь не выдержала Сербица. – Скажите, пожалуйста, милостивый слуга Всевышнего! А как ваши-то сыновья появляются на свет? Может, и они – выкидыши?

– Презренные людишки! Нет у нас других сыновей, кроме Божьих.

– Ну-ну… Это надо бы у словенских женщин спросить.

– Господи!.. За что ты нас так наказал, собрав нас в одном государстве, под одним небом?

– Под одним небом, да только не под одной звездой! Вы разницу-то видите?!. Я, Варварогений, родился здесь, на сербском Олимпе, на горе Авале…

– А вы что? – продолжила Сербица. – Что вы здесь делаете? Зачем явились вы сюда и нарушаете наш покой и порядок, зачем тревожите нашу любовь? В чём смысл вашего приезда?.. Никто вас не приглашал и не звал, впрочем, кажется, я поняла: вы опасаетесь за свою свободу и ещё больше за собственную жизнь. Видать, авальский крестьянин дышал вам в спину. Вот вы и прибежали к нам за помощью, бросив посреди дороги вашу распрекрасную машину, которую государство выдало вам совсем не для этого. Так что разница есть…

Страница из «Зенита» № 40 с изображением автора, повешенного за свою поэму «Аэроплан без мотора». 1924

– Да уж, – отозвался слуга Всевышнего, – разница есть…

– Разница в характере и воспитании! – заявил Варварогений. – Да, вашу личность уничтожили, и в отместку вы пришли разворовывать нашу. Вы подняли против меня народную волну, а теперь сами же её и боитесь – вот-вот вас раздавит! Вы поэтому здесь? Или вы решили убить меня собственноручно?.. Так поторопитесь! Не упускайте случая, прошу вас! А лучше прислушайтесь к моим словам! Мать моя с песней произвела меня на свет, теперь же меня защищает памятник Неизвестному Сербскому Герою. Полагаю, такая защита гораздо надёжнее той, что дарует вам Рим. Но и это ещё не всё!.. Не для того я родился, чтобы врать моему народу, грабить его, предавать и ослеплять – я здесь, чтобы он научился быть самим собой, во что бы то ни стало начал свободно мыслить, пристально рассматривать всё, что ему даётся, и недостатки свои понимать лучше, чем достоинства. Я должен показать ему, как пользоваться его собственной, доселе неведомой ему силой, как зажечь свет, который он, сам того не зная, вынашивает в себе, я должен оградить его от грубой лжи, пропитавшей низкопробную цивилизацию, силой зенитистской мысли защитить его от грязной клеветы врагов, за которыми он всегда признаёт превосходство, сорвать с него плотную повязку, которую ему веками надевали на глаза, заставляя его жить во тьме. Вот зачем я пришёл в этот мир, так ведь, Сербица-Красавица?..

– Благословенны слова твои, – любезно согласилась она. – Пусть зенитизм бережёт твою жизнь и душу!..

Министр несколько раз перекрестился.

– Прежде народ обращали в рабство силой оружия и Церкви: и то, и другое сверкало на солнце, точно два символа власти, вершимой Всевышним. Народ заворожённо подчинялся, ибо в мрачные времена мишура церемоний блестит гораздо ярче, невежественные и легковерные толпы захлёбываются от восторга! Вот гляжу я на вас, лощёного лицемера, стоящего у власти, слушаю ваши рассуждения – такие, будто мы живём в средневековье, – и, увы, вижу, что остались ещё народы, не понимающие, какие тёмные и пагубные силы ими правят! Тут уж впору кричать, а не молиться – кричать, пока не поздно. Звонить в колокола на всех церквях и кричать тому самому народу, для которого я, по вашим же словам, презренный выкидыш: «И-д-и-о-т-ы!»… Бить в набат, чтобы до всех народов донести мою весть: де цивилизуйтесь!

– Горе тебе! – воскликнул слуга Всевышнего. – Ты кончишь свои дни на эшафоте! Горе твоей душе, не будет ей больше покоя! И рая тебе не видать.

– Да ведь я уже оказался в раю, появившись на свет в Джурджевдан. И пока так называемые цивилизованные люди не ломятся в мой рай, пока они сидят, окопавшись, в Белграде – в этом злосчастном нагромождении архитектурных и градостроительных уродств, тонущих в плевках и брани, которую изрыгают тамошние жители и высокопоставленные чиновники, – моя Авала так и останется подлинным раем!

– Говорю тебе, ты кончишь за решёткой.

– Договорились!.. А ты сыграешь в ящик – депотан ты мой, лицемерчик лощёный, человечишко в рясе – олицетворение цивилизованных зверей, механической души. Право же, «эшафот» звучит гордо – всё лучше, чем койка. Что ж, мы в расчёте, теперь пусть каждый идёт своей дорогой.

– Мне вниз, – сказал министр тоном человека, которого окатили ледяной водой.

– А мне наверх. Туда же и всем, кто пойдёт со мной, – весело прибавил Варварогений.

– Как хорошо, что нам не по пути.

– Очень хорошо, ведь наверху ещё много свободных дорог. Даже так: одной дороги и для рабов, и для свободных людей не бывает, потому что последние всегда стремятся ввысь, вперёд к зениту. А рабы спускаются всё ниже и ниже, всё служат своему Господу, поют дифирамбы человеческому рабству.

Через несколько мгновений двуличный человек, лепотан, заметно растерявший былую спесь, сел в государственную машину и задумался:

– Я не успокоюсь, пока не отомщу!.. Увы, Господь меня оставил! Пуля в цель не попала, но теперь…