Перед нами ещё одна типичная волшебная сказка. Признаки этого можно увидеть уже в самом названии (как и в случае с «Волшебным кольцом»). Мы сразу получаем представление о том, что нам предстоит узнать о какой-то беде, проблеме, требующей разрешения. Да ещё и такой, с которой обычными «сподручными» средствами не справиться. И поможет лишь нечто невозможное, нереальное, чудесное. В том, что поможет, сомневаться не приходится. Сказки тем прекрасны и обнадеживающи, и потому так нами любимы, что в них спасение, помощь и награда – обязательные атрибуты. Само наличие чудесного предмета или помощника гарантирует счастливый исход. Это правило.

Начало «Чудесной дудки» – классическое, волшебное, как и заявленный одним героем другому срок по уговору – три года. Три ведь тоже «волшебное» число. Герои – с одной стороны, знакомые и понятные представители двух социальных страт, и это то, что маркирует сказку как относительно позднюю. Из архаических же примет – очевидное противостояние двух персонажей. Бедняк – обычный, не хватающий звёзд с неба трудяга, простой, послушный, работящий. Барин – богатый, жадный, хитрый, он не мыслит широко и глубоко, он живёт только «здесь и сейчас», обуреваемый своими мелкими страстишками – урвать побольше, обдурить того, кто послабее. Какие-либо высокодуховные представления, честь, доброта ему неведомы. Он хочет обмануть и без того обездоленного бедолагу. Когда подходит к концу трёхлетний срок службы бедняка у барина, тот придумывает ему испытания, которые заведомо невозможно выполнить простому смертному. Да и сами по себе желания абсурдны – ведь зайцев не пасут. Но высшие силы не дадут совершиться злу. Там, где человеческой логике нет места, в силу вступает сверхъестественная. Подобно античным мифам, где судьбы смертных находятся в руках богов, которые и вершат эти самые судьбы, в сказке волшебные обстоятельства вершат свой суд в отношении героев повествования.

Невыполнимая обычным человеком задача – та самая беда, спасения от которой простому смертному ждать неоткуда. Но он не ропщет на судьбу, он принимает эту непосильную ношу. В этой кротости чувствуется некое упование на то, что всё как-нибудь да устроится. Простая вера в лучшее даёт ему силы. И эта вера оказывается ненапрасной. Ведь перед бедняком появляется непременный спутник всякой сказочной беды – помощник. Проводник из мира мёртвых в мир живых, из мира невидимого, но в котором всё возможно, – в наш мир, отягощённый реальностью бытия. Все чудесные, волшебные, сказочные предметы, которых нет в нашем мире, по умолчанию, появляются из мира сверхъестественного. И, чтобы получить их, героев сказок снабжают такими проводниками-помощниками.

В нашем случае бедняку встречается старик, который, выслушав печальную историю, дарит ему чудесную дудку. Обратите внимание: если дарителями выступают не откровенно Баба-яга или колдун, автоматически обладающие волшебными силами, то ими в любом случае являются старичок или старушка. Почему? Повсеместно у разных народов с культом предков распространялась вера, что старшие – распорядители обрядов посвящения – владеют таинственными и магическими предметами, открытие которых немногим избранным составляет центральную и наиболее характерную черту посвящения.

Что же до подаренного предмета, то именно дудка достаётся бедняку неслучайно. В русских сказках волшебная дудочка или гусли-самогуды попадают в руки героя из потустороннего мира, куда обычно доступ непосвящённым в магические таинства запрещён. Герои, играющие на музыкальных инструментах, поющие и заговаривающие даже диких зверей, встречаются в разных культурах. В древнегреческих мифах есть образ Орфея, так чудесно игравшего на лире, что его слушались и самые свирепые хищники. В христианстве известен и любим образ святого Франциска, проповедовавшего рыбам и птицам, усмирявшего проповедями медведей и волков. Легенды и сказки о Гамельнском крысолове, или Нильсе, рассказывают нам о чудесном воздействии игры на волшебных дудочках на полчища крыс. Даже популярный миф о змее и дудочке, в котором очковая змея из рода кобр, несмотря на то что глуха к звукам дудочки, следует движениям инструмента и реагирует на вибрацию, которую создаёт заклинатель постукиванием ноги – тот же пример воздействия музыки на животных.

В общем, герой обладает возможностью совершать невозможное – пасти зайцев. Но барин не унимается, не принимает судьбу, согласно которой, пора бы понять – бедный работник уже всё заданное, несмотря на абсурдность, выполнил. Но нет, барину застит глаза его жадность, его желание сделать по-своему любой ценой. Ему вторит барыня: воистину, муж и жена – одна сатана. Вступает в силу уже привычный мотив – переодевание. Хотя в этот раз оно не связано с желанием выдать себя за человека другого пола. В этой сказке барыня переодевается для того, чтобы быть неузнанной, и только. Одежда в более древних обществах выступала как облачение, определяющее статус, роль, а не как второстепенное дополнение к личности и обрамление её. Кстати, сегодня комплексный наряд, общий внешний вид называют образом. Потому что в своей совокупности составляющих он действительно как бы становится более значим, чем сама личность.

Переодетая барыня, пытаясь обхитрить работника, сама попадает в расставленные ему сети. Поначалу она готова отдать ему за зайца только деньги, но экспрессия сказки этим не удовлетворяется – и вот, герой отнимает у неё не только и не столько материальное, сколько моральное, т. е. честь. Да ещё и возвращает с помощью чудесной дудки отданного зайца обратно.

Снова заветное число «три» фигурирует в нашей истории, согласно всем правилам типичной волшебной сказки. Дважды ездила к работнику барыня, а на третий собрался, наконец, сам зачинщик происходящего – барин. Он тоже переодевается, чтобы не быть узнанным. И снова бедняк, с помощью волшебной дудки и своей собственной находчивости, смелости и правоты, поворачивает ситуацию в свою пользу, а барин получает всестороннее унижение. И только достигнув, так сказать, этого морального и социального дна, барин, наконец, усваивает урок, и, повинуясь судьбе, отпускает работника.

Эта сказка, сочетающая в себе и древние паттерны, и приметы социального института – не только про наказание злодеев, и облагодетельствование обиженных. Через наказание барина, через эту «трагедию» он получает урок, используя который впредь может избежать беды. Пострадав материально, физически, социально, морально, он проходит свою собственную инициацию. Путём насильственной жертвы в самых разных её эквивалентах, он проходит обряд посвящения. Вспомним, что инициация – переход на новый этап, возмужание, обретение физической и духовной зрелости, принадлежности к общей группе – через унижение и боль. Это, по сути, временная смерть, после которой должно произойти возрождение, воскресение – в новом, усовершенствованном виде, достойном того общества, в котором живёт испытуемый. Эти жертвы, этот обряд в древности и в любой культуре закреплял абсолютное послушание старшим, уважение к существующей иерархии, порядку. И служил допуском к жизни в обществе.

Инициация служила уроком ограждения от опасности. Через демонстрацию отвратительного, ужасного, стыдного показана возможность этого избежать – и выжить. Она прежде всего предназначалась для перехода подростков из детства во взрослую жизнь. Но в метафорическом смысле инициация может быть применима в любом возрасте и на любом этапе, который становится ключевым в жизни человека. Как и в случае с барином, который получает урок, чтобы впредь не повторять тех же ошибок, быть достойным того общества, в котором живёт, дать пример остальным. Так, смешная сказка о том, как с помощью волшебной дудки проучить зарвавшегося барина, даёт нам ключи к пониманию древнейших вечных истин.