Жили-были мужик да баба, у них была дочь, девка молодая. Пошла она бороновать огород; бороновала, бороновала, только и позвали её в избу блины есть. Она пошла, а лошадь совсем с бороною оставила в огороде:

– Пущай постоит, пока ворочусь.

Только у ихнего соседа был сын – парень глупой. Давно хотелось ему поддеть эту девку, а как – не придумает. Увидал он лошадь с бороною, перелез через изгородь, выпряг и завёл её в свой огород; борону хоть и оставил на старом месте, да оглобли-то просунул сквозь изгороду к себе и запряг опять лошадь-то. Девка пришла и далась диву:

– Что бы это такое – борона на одной стороне забора, а лошадь на другой?

И давай бить кнутом свою клячу да приговаривать:

– Какой чёрт тебя занёс! Умела втесаться, умей и вылезать, ну, ну, выноси!

А парень стоит, смотрит да посмеивается.

– Хочешь, – говорит, – помогу, только ты дай мне…

Девка-то была воровата.

– Пожалуй, – говорит, а у ней на примете была старая щучья голова, на огороде валялась, разинувши пасть. Она подняла ту голову, засунула в рукав и говорит:

– Я к тебе не полезу, да и ты сюда-то не лазь, чтобы не увидал кто; а давай-ка лучше сквозь этот тынок*, скорей просовывай кляп-ат! Я уж тебе наставлю.

Парень вздрочил кляп и просунул его скрозь тын, а девка взяла щучью голову, раззявила её и насадила на плешь; он как дёрнет – и ссадил хуй до крови; ухватился за кляп руками и побежал домой, сел в угол и помалкивает.

«Ах, мать её так, – думает про себя, – да как больно-то у неё пизда кусается! Только бы хуй зажил, а то я сроду ни у какой девки просить не стану!»

Вот пришла пора; вздумали женить этого парня. Сосватали его на соседской девке и женили. Живут они день, и другой, и третий, живут и неделю, другую и третью; парень боится дотронуться до жены. Вот надо ехать к тёще; поехали. Дорогой молодая-то и говорит мужу:

– Послушай-ка, милый Данилушка! Что же ты женился, дела со мной не имеешь? Коли не можешь, на что было чужой век заедать даром?

А Данило ей:

– Нет, теперь ты меня не обманешь! У тебя пизда кусается. Мой кляп с тех пор долго болел, насилу зажил.

– Врёшь, – говорит она, – это я в то время пошутила над тобою, а теперь не бойся! На-ка, попробуй хоша дорогою, самому полюбится.

Тут его взяла охота. Заворотил ей подол и сказал:

– Постой, Варюха, дай-ка я тебе ноги привяжу, коли станет кусаться – так я смогу выскочить да уйти.

Отвязал он вожжи и скрутил ей голые ляжки. Струмент у него был порядочный, как надавил он Варюху-то, как она закричит благим матом, а лошадь была молодая, испугалась и начала мыкать сани: то туда, то сюда, вывалила парня, а Варюху так с голыми ляжками и примчала на тёщин двор. Тёща смотрит в окно, видит: лошадь-то зятева, и подумала, верно, это он говядины к празднику привёз, пошла встречать, а то её дочка.

– Ах, матушка, – кричит, – развяжи-ка поскорее, покедова никто не видел.

Старуха развязала её, расспросила что и как:

– А муж-то где?

– Да лошадь его вывалила!

Вот вошли в избу, смотрят в окно – идёт Данилка, подошёл к мальчишкам, что в бабки играли, остановился и загляделся. Тёща послала за ним старшую дочь. Та приходит:

– Здравствуй, Данила Иваныч!

– Здорово.

– Иди в избу! Только тебя и недостает!

– А Варвара у вас?

– У нас.

– А кровь у неё унялась?

Та плюнула и ушла от него. Тёща послала за ним сноху; эта ему угодила:

– Пойдём, пойдём, Данилушка! Уж кровь давно унялась.

Привела она его в избу, а тёща встречает и говорит:

– Добро пожаловать, любезный затюшка!

– А Варвара у вас?

– У нас.

– А кровь у неё унялась?

– Давно унялась.

Вот он вытащил свой кляп, показывает тёще и говорит:

– Вот, матушка! Это шило в ней было!

– Ну, ну, садись, пора обедать.

Сели и стали пить и есть. Как подали яишницу, дураку и захотелось её одному съесть, вот он и придумал, да и ловко же: вытащил кляп, ударил по плеши ложкою и сказал:

– Вот это шило всё в Варюхе было!

Да и начал мешать своею ложкой яишницу. Тут делать нечего, полезли все из-за стола вон, а он приел яишницу один и стал благодарствовать тёще за хлеб, за соль.