В моей голове вдруг переключился какой-то тумбле, и я перестал звать еë моделью, девчонкой или другими ничего не значащими словами. Теперь я звал её Катей, и это для меня было совершенно новым этапом в жизни и в отношениях.

– Знаешь, – продолжила Катя, – мне кажется, что встреча с тобой это знак. Сначала ты меня жутко бесил, а потом мне даже понравилось фотографироваться. И я сама себе на фотографиях понравилась. А я-то представляла себя убогим бегемотом. Может, для балета я толстая, но ведь есть столько всего прекрасного, кроме него. Может, не всё ещё потеряно для меня? – Она посмотрела на меня с надеждой. – Всё-таки, я права была тогда. Ты чëртов психолог.

– Конечно не всё! – я был рад, что Катя растаяла и готова была откровенничать. – А за психолога спасибо.

Она рассмеялась:

– А ты умеешь подбадривать.

– Я хотел сказать, что для тебя ничего не потеряно. У тебя всё впереди. Просто ты не видишь себя. Вернее, видишь, но как будто под каким-то другим ракурсом или в кривом зеркале. Будто ты не видишь того, что вижу я. Ты видишь только то, какой не являешься, и поэтому расстраиваешься.

– А ты увидел меня такой, какая я есть… В любом случае, я рада, что попробовала.

Я впервые чувствовал себя с Катей спокойно. Я больше не боролся за еë внимание. Мне кажется, она меня приняла. Я достал телефон и сфотографировал еë руки, лежащие на чашке с горячим шоколадом, который она всë-таки решилась заказать вместо воды. Она аккуратно отпила глоток, я снова сделал пару фото и даже снял короткое видео.

– Ты и еду снимаешь? Не только людей? – спросила она.

– Ну да. Я всё снимаю. Вообще, людей реже, – я замялся. – На самом деле ты первая. Просто я почувствовал, что тебе нужно показать настоящую тебя. Но я, кажется, уже это говорил.

Катя смотрела на меня внимательно, будто гипнотизируя, а потом вдруг покачала головой:

– Как я сразу не догадалась?

– О чëм ты?

– Это был ты.

Я молчал, дав ей возможность закончить мысль.

– photo_star – это ведь ты. И именно ты оставлял комментарии в моëм блоге. Ты что, шпионил за мной?

– Вовсе нет, – ответил я. – Просто так получилось.

– Я рада, что так получилось, – Катя посмотрела мне прямо в глаза.

А я их не отвëл, хотя это было трудно. И мы сидели и смотрели друг на друга, а потом я моргнул. Всегда проигрывал в «гляделки». Надо было больше тренироваться в детстве. Но ничего не исчезло. Ни она, ни я, ни что-то, что витало в воздухе. Что-то неясное, смутное, как будто ожидание чего-то, предвкушение.

– Странно, что мы не пересекались в школе, когда ты ещё училась у нас, – я прервал неловкое молчание и отвëл взгляд.

– Странно, – согласно кивнула она. – Но старшеклассники никогда не смотрят на малолеток. Так ведь вы нас называете? – Катя хмыкнула.

У неë зазвонил телефон. Она ответила, нахмурилась и отключилась.

– Мама волнуется, – сказала. – Ещё не привыкла, что я могу вести нормальную жизнь. Думает, что я опять сорвусь и… Да неважно. Она всегда волнуется, если я задерживаюсь. Я пойду. Проводишь меня?

И я проводил. Мы расстались у её подъезда, и я спросил:

– Встретимся завтра утром перед школой?

Катя замялась, но согласилась:

– Ок.

* * *

Прошло две недели. Каждое утро мы вместе шли в школу, а обратно как получалось. Я боялся показаться слишком назойливым, но обычно ждал её после уроков, а потом делал вид, что мы случайно пересеклись.

– Ты меня специально ждал. Думаешь, я не догадалась? – сказала она, выходя сегодня из школы. Мы столкнулись как раз на лестнице.

– Ага, конспиратор из меня фиговый, – согласился я.

– Что там с конкурсом, кстати? – спросила она таким тоном, будто ей вовсе было не интересно.

– Сегодня результаты. Я не видел ещё. Хочешь, посмотрим вместе?

– Можно. Давай тогда вернëмся в школу. Сядем где-нибудь. На улице холодно.

Мы вернулись в школу и зашли в столовую. Катя взяла себе сладкий чай и булочку. Я решил не отставать.

– Первый раз вижу, что ты спокойно ешь булку, – сказал я. – Да и вообще ешь.

– Ну, сейчас только одиннадцать. Я решила позволять себе всё до четырнадцать часов. В разумных пределах. Я больше не могу жить постоянно себя ограничивая.

– Понимаю, – я залез на сайт конкурса, и первое, что я увидел, была еë фотография.

Моя фотография. Руки у меня затряслись, и я хотел было вскочить и прыгать до потолка, как делал, когда был маленький, но вовремя взял себя в руки: «Неужели это мои фото выиграли?! Или всё дело в Кате и её харизме?»

Я не верил своим глазам. Я выиграл. Мои фото напечатают в журнале, а ещё я получу деньги. Не так много денег, но это и неважно. Мы разделим этот успех с Катей. Ведь каждому из нас он особенно нужен.

– Поздравляю! – Я поднял стакан с чаем, она подняла свой в ответ.

– Ты выиграл?!

Еë глаза блестели, а наши стаканы, соприкоснувшись, слишком громко звякнули. Будто это были не стаканы, а роскошные праздничные бокалы.

– Почему же я? Мы выиграли. Мы вместе.

– Нет, ты бы по-любому выиграл и без меня. Тут всё дело в фотографе.

– Вовсе нет, – я начинал кипятиться. Любимое слово НЕмамы для описания моих бурно проявляемых эмоций. – Очень многое зависит от модели. Думаешь, если бы я фотографировал стул, то выиграл бы?

– Стулья бывают очень фотогеничными. В отличие от несостоявшихся балерин.

Она грустно откусила изрядный кусок от булки. А жевала так, будто это был колючий ëж, а не мягкая булка. Я даже поморщился.

– Не говори так про себя. Почему ты всегда говоришь о себе плохо? Унижаешь себя? Это что, какая-то особо изощрëнная степень самоуничтожения? Ты разве не слышала, что если положить, например, рис в банку с водой и говорить постоянно плохие слова, то рис почернеет, а если хорошие – останется свежим и прорастёт. Будь ты рисом, давно бы уже протухла.

– Я и есть тухлый рис, – Катя криво усмехнулась.

– Неправда! Разве ты не понимаешь? Никто не может решать за тебя, что тебе подходит, а что нет. Ни родители, ни педагоги. Не им знать, достойна ты или нет. Только ты одна это решаешь. Это только твоë право. Никому его не отдавай. Важно только твоë собственное мнение. Всё остальное ненужный шум.

Я жестикулировал и размахивал руками, как итальянец. Знал, что это выглядело по меньшей мере странно, но не мог себя остановить. Я должен был спасти еë. Меня так всегда спасала НЕмама, безгранично веря в меня, даже когда отец орал, считая меня бездарным прожигателем жизни.

«Вместо того чтобы заниматься делом, взялся фотографировать. Да кому это надо, сейчас каждый на свой телефон „щëлк-щëлк” – и готово», – доказывал он. Может, он был прав. А может, и нет. В любом случае, у меня было собственное право ошибаться и исправлять ошибки или не исправлять их. Интересно, что он скажет, узнав о моем выигрыше.

«Да просто повезло с моделью, если бы не девчонка, твои фото никто бы не заметил», – скорее всего, он бы именно так и сказал.

– Ну хорошо, я не тухлый рис. Я рисовая каша. Немного безвкусная и похожая на клейстер, но за неимением другой сойдет.

Я молчал. На какое-то мгновение, когда я увидел результаты конкурса, я почувствовал себя героем, принцем, который спасает печальную потерявшуюся принцессу. Но теперь я понимал, что спасение будет обоюдным и мы оба одновременно и жертвы, и спасители, что у нас длинный путь, но мы пройдём его вместе. Мы сможем это сделать.

– Мы сделали это вместе. Это наша совместная победа. Или ты не согласна?

– Я согласна, наверное, – сказала Катя тихо. – Что ты купишь на призовые деньги?