Продолжение рассказа Перса

Я уже говорил, что комната, в которой мы находились, господин виконт де Шаньи и я, была шестиугольной и полностью отделана зеркалами. С тех пор многие видели, в частности на некоторых выставках, точно такие же комнаты, называвшиеся «домом миражей» или «дворцом иллюзий». Но само изобретение полностью принадлежит Эрику, построившему на моих глазах первый зал такого рода во времена розовых часов Мазандерана. Достаточно было расположить по углам какой-нибудь декоративный мотив, например колонну, чтобы мгновенно получить дворец с тысячью колонн, ибо под воздействием зеркал реально существующий зал дополнялся шестью шестиугольными залами, каждый из которых множился до бесконечности.

Сначала, чтобы позабавить маленькую султаншу, он так расположил декорацию, что получился «неисчислимый храм», но маленькой султанше быстро надоела эта детская иллюзия, и тогда Эрик преобразил свое изобретение в комнату пыток. Вместо архитектурного мотива, расположенного по углам, на первый план он вынес железное дерево. Почему это дерево, безупречно имитирующее своими раскрашенными листьями живую жизнь, было из железа? Да потому, что ему требовалась прочность, дабы противостоять наскокам «пациента», которого запирали в комнате пыток.

Мы увидим, как полученная таким образом декорация мгновенно преображалась в сменяющие друг друга две другие благодаря автоматическому вращению тамбуров, которые находились в углах и были разделены на трети, прилегающие к зеркальным углам и имеющие каждая свой декоративный мотив, появляющийся по очереди.

Стены этого странного зала не давали никакой зацепки «пациенту», так как, если не считать самого декоративного мотива, отличавшегося надежной прочностью, они целиком были отделаны зеркалом, причем достаточно толстым, чтобы оно могло выдержать отчаянную ярость несчастного, которого, впрочем, бросали туда с голыми руками и ногами.

Никакой мебели. Светящийся потолок.

Скопированная впоследствии хитроумная система электрического отопления позволяла по своему усмотрению увеличивать температуру стен и создавать таким образом в зале желаемую атмосферу…

Я с такими подробностями описываю все детали вполне естественного изобретения, создающего при помощи нескольких раскрашенных веток сверхъестественную иллюзию раскаленного полуденным солнцем экваториального леса, чтобы никто не мог поставить под сомнение нормальное состояние моего рассудка и никто не имел бы права сказать: «Этот человек сошел с ума», или «Этот человек лжет», или «Этот человек принимает нас за дураков».

Если бы я просто рассказал о случившемся следующим образом: «Спустившись в подвал, мы попали в раскаленный полуденным солнцем экваториальный лес», я добился бы прекрасного эффекта, вызвав глупейшее удивление, но я не стремлюсь ни к каким эффектам, цель моя – поведать в этих строках, что в точности произошло с господином виконтом де Шаньи и со мной во время ужасной истории, занимавшей какое-то время правосудие этой страны.

Итак, возвращаюсь к описанию фактов с того момента, на котором прервал его.

Когда на потолке вспыхнул свет, озарив окружавший нас лес, изумлению виконта не было предела. Видение непроходимого леса, бесчисленные стволы и ветки которого, опутывая нас, терялись в бесконечности, повергло его в неописуемый ужас. Он проводил руками по лицу, как будто пытался прогнать сон, и непрерывно моргал глазами, словно после пробуждения никак не мог вернуться к действительности. На мгновение он даже перестал прислушиваться!

Я уже говорил, что меня появление леса ничуть не удивило. Поэтому я вслушивался в то, что происходило в соседней комнате, за нас двоих. А кроме того, внимание мое было сосредоточено не столько на самой декорации, которую мой разум отметал, сколько на воспроизводившем ее зеркале. А зеркало это местами было разбито.

Да, на нем виднелись трещины; несмотря на прочность, кому-то удалось его «расцветить», и это, безусловно, доказывало, что комнатой пыток, в которой мы находились, уже пользовались!

Несчастный, чьи ноги и руки не были обнажены, как у осужденных розовых часов Мазандерана, упав в этот «Смертельный иллюзион», в безумной ярости стал бросаться на зеркала, которые, несмотря на свои ранения, продолжали отражать его агонию! Мало того, ветка дерева, на которой он положил конец своей пытке, была расположена таким образом, что перед смертью он смог увидеть, как вместе с ним – последнее утешение – барахтаются тысячи повешенных!

Да-да! Жозеф Бюке прошел через это!..

Неужели и нам суждено умереть так же, как ему?

Я этого не думал, ибо знал, что у нас впереди несколько часов, которые я смогу употребить с большей пользой, нежели Жозеф Бюке, ему, конечно, это было не по силам.

Разве мне не известно досконально большинство «трюков» Эрика? Вот и пришло время применить на деле мои познания – сейчас или никогда.

Прежде всего я уже не надеялся выйти через тот проход, который привел нас в эту проклятую комнату, и не искал способа открыть изнутри закрывавший его камень. Причина тому простая: у меня не было возможности!.. В комнату пыток мы спрыгнули с большой высоты, и не было вокруг ничего, что позволило бы нам теперь добраться до этого прохода, не помогла бы даже и ветка железного дерева, не говоря уже о плечах одного из нас, которые могли бы послужить ступенькой.

Существовал лишь один возможный выход, тот, что вел в спальню Луи-Филиппа, в которой находились Эрик с Кристиной Дое. Однако если со стороны Кристины то была самая обычная дверь, для нас она оставалась абсолютно невидимой… Следовательно, надо было попытаться открыть ее, не зная даже, где она находится, а это была нелегкая задача.

Когда я понял, что у нас не осталось больше надежды на помощь со стороны Кристины Дое, и услышал, как чудовище увлекло, а вернее, утащило несчастную девушку вон из спальни Луи-Филиппа, чтобы она не препятствовала нашей пытке, я решил немедленно приняться за дело, то есть искать трюк, с помощью которого открывается дверь.

Но прежде всего необходимо было успокоить господина де Шаньи, который, как одержимый, разгуливал по прогалине, издавая нечленораздельные крики. Обрывки разговора между чудовищем и Кристиной, которые, несмотря на свое волнение, он все-таки уловил, немало способствовали ухудшению его состояния; если же добавить к этому удар, полученный им при виде колдовского леса, и жгучую жару, от которой пот заструился по его лицу, нетрудно понять, что господин де Шаньи не мог справиться с охватившим его возбуждением. Несмотря на все мои советы, мой спутник утратил всякую осторожность.

Он метался взад-вперед без видимой причины, устремлялся к несуществующим пространствам, полагая, что входит в аллею, ведущую к далеким горизонтам, и через несколько шагов натыкался лбом на отражение иллюзорного леса!

При этом он кричал: «Кристина! Кристина!» – размахивая пистолетом и снова взывая изо всех сил к чудовищу, требуя дуэли с Ангелом музыки не на жизнь, а на смерть и к тому же кляня иллюзорный лес. Видимо, пытка оказывала свое действие на неподготовленный ум. По мере возможности я пытался одолеть ее, спокойнейшим тоном урезонивая бедного виконта, заставляя его прикасаться пальцами к зеркалам и железному дереву, а также к веткам на тамбурах и стараясь объяснить согласно оптическим законам суть окружавших нас сияющих картин, убеждая, что не можем же мы, подобно вульгарным невеждам, стать их жертвами.

– Мы находимся в комнате, маленькой комнате, вот что вы должны повторять себе непрестанно… И мы выйдем из этой комнаты, как только отыщем дверь. Давайте же искать ее!

Я обещал ему меньше чем через минуту найти трюк, с помощью которого открывается дверь, если он перестанет оглушать меня своими криками и отвлекать безумными блужданиями.

Тогда он улегся на полу, словно в лесу, и заявил, что будет ждать, когда я найду выход из леса, раз ничего лучшего сделать не может! И все-таки счел нужным добавить, что с того места, где он находится, «открывается чудесный вид». (Несмотря на все мои разговоры, пытка продолжала действовать.)

Что же касается меня, то, забыв о лесе, я подошел к зеркальной стене и принялся ощупывать ее во всех направлениях, отыскивая слабую точку, на которую следовало нажать, чтобы заставить вращаться двери в соответствии с придуманной Эриком системой вращающихся дверей и люков. Порой такой слабой точкой могло быть простое пятно на зеркале величиной с горошину, под которым и скрывалась пружина.

И я искал! Искал! Тянул, насколько мог, руки вверх. Эрик был примерно одного роста со мной, и я полагал, что не мог он поставить пружину выше, чем того требовал его рост, – впрочем, это было всего лишь предположение и в то же время – моя единственная надежда. Я решил таким образом неукоснительно обойти все шесть зеркальных стен, а затем так же тщательно исследовать пол.

Ощупывая с величайшим вниманием стены, я тем не менее старался не терять ни минуты, ибо жара валила меня с ног, мы буквально поджаривались в этом пламенеющем лесу.

Так я работал с полчаса и уже покончил с тремя стенами, когда, на наше несчастье, обернулся, услыхав глухой возглас виконта.

– Я задыхаюсь! – вымолвил он. – Все эти зеркала излучают дьявольский жар!.. Скоро вы найдете свою пружину?.. Еще немного, и мы здесь изжаримся!

Я обрадовался, услышав его. Он ни слова не сказал насчет леса, и я надеялся, что разум моего спутника сможет долго еще противостоять пытке. Но тут он добавил:

– Меня утешает, что чудовище отвело Кристине время до одиннадцати часов завтрашнего вечера: если мы не сможем выйти отсюда и оказать ей помощь, то умрем, по крайней мере, раньше ее! Месса Эрика прозвучит для всех!

И он глотнул горячий воздух, едва не лишивший его последних сил…

Не имея, подобно господину виконту де Шаньи, безысходных причин соглашаться с кончиной, я, сказав несколько утешительных слов, опять повернулся к своей стене, но, разговаривая с ним, я сделал несколько шагов, и напрасно: при неслыханной путанице иллюзорного леса мне уже трудно было с полной уверенностью отыскать нужную стену! Пришлось начинать все заново наугад… Я не мог не выразить своего разочарования, и виконт понял, что предстояло переделывать всю работу. Это нанесло ему еще один удар.

– Никогда нам не выбраться из этого леса! – простонал он.

Отчаяние виконта все возрастало. И, возрастая, заставляло его забывать, что он имеет дело всего лишь с зеркалами, и верить в то, что его окружает настоящий лес.

Я же принялся вновь искать, щупать… Хотя меня тоже постепенно охватывало лихорадочное возбуждение, ибо я не находил ничего, решительно ничего. В соседней комнате по-прежнему было тихо. А мы безнадежно заблудились в лесу, без компаса, без проводника, без ничего. О! Я знал, что нас ждет, если никто не придет нам на помощь… или если я не найду пружину… Но напрасно искал я пружину, мне попадались лишь ветки, великолепные ветки, встававшие прямо передо мной или изящно закруглявшиеся над моей головой… Только тени они не давали! Впрочем, это было вполне естественно, ведь мы находились в экваториальном лесу, и солнце стояло прямо у нас над головой, в лесу Конго…

Несколько раз мы с господином де Шаньи снимали и вновь надевали свои фраки: то нам казалось, что в них слишком жарко, а то – что они, напротив, спасают нас от нестерпимой жары.

Я-то еще морально сопротивлялся, а вот господин де Шаньи совсем, казалось, был «не в себе». Он уверял, будто три дня и три ночи без устали шагает по этому лесу в поисках Кристины Дое. Время от времени ему мнилось, что он видит ее за стволом дерева или что она ускользает, пробираясь меж ветками, и он звал ее с такой мольбой, что у меня слезы наворачивались на глаза.

– Кристина! Кристина! – стонал он. – Почему ты бежишь от меня? Ты меня не любишь?.. Разве мы не помолвлены?.. Кристина, остановись!.. Ты же видишь, я совсем без сил!.. Сжалься, Кристина!.. Я умру в лесу вдали от тебя!..

И вдруг в исступлении произнес:

– О! Я хочу пить!

Меня тоже мучила жажда, горло горело, как в огне…

И все-таки, сидя теперь уже на полу, я продолжал искать, искать, искать пружину невидимой двери… Тем более что с наступлением вечера пребывание в лесу становилось опасным. Нас уже обволакивала ночная мгла. Тьма спустилась быстро, так обычно приходит ночь в экваториальных странах – внезапно, почти без сумерек…

А ночь в экваториальных лесах всегда опасна, особенно когда, как у нас, нечем развести костер, чтобы отогнать диких зверей. Отказавшись на минутку от поиска пружины, я пытался сломать несколько веток, чтобы разжечь их с помощью моего потайного фонаря, но тоже наткнулся на пресловутое зеркало, и это вовремя напомнило мне, что мы имеем дело всего лишь с изображением ветвей…

С концом дня жара не спала, напротив… Теперь, при голубом свете луны, стало еще жарче. Я посоветовал виконту держать оружие в боевой готовности и не удаляться от места нашей стоянки, а сам продолжал искать пружину.

И вдруг в нескольких шагах от нас послышалось оглушительное рычание льва. Мы обомлели.

– О! – тихонько сказал виконт. – Он неподалеку!.. Вы его не видите?.. Вон там, за деревьями! В зарослях. Если он опять зарычит, я буду стрелять!..

Рычание повторилось, еще более мощное. И виконт выстрелил, но не думаю, что он попал в зверя, только разбил зеркало; я обнаружил это на другой день, когда рассвело. За ночь мы, верно, проделали немалый путь, ибо оказались вдруг на краю пустыни, огромной песчаной пустыни с камнями и скалами. Не стоило, право, выбираться из леса, чтобы очутиться в пустыне. Выбившись из сил, я прилег рядом с виконтом, устав искать пружины, которых не находил.

Я был крайне удивлен (и сказал об этом виконту), что ночью у нас не было больше неприятных встреч. Обычно после льва приходит леопард, а иногда слышится жужжание мухи цеце… Таких эффектов нетрудно добиться, и, пока мы отдыхали, прежде чем пуститься в путь по пустыне, я объяснил господину де Шаньи, что рычание льва Эрик получал при помощи длинного тамбурина, заканчивающегося ослиной кожей лишь на одном конце. На этой коже натянута кишечная струна, прикрепленная в середине к другой такой же струне, пересекающей цилиндр по всей длине, Эрику остается только водить по этой струне перчаткой, пропитанной канифолью, и в зависимости от его движений получается на удивление похожий рык льва или леопарда и даже жужжание мухи цеце.

Мысль о том, что Эрик, возможно, находится в соседней комнате со своими трюками, наполнила меня вдруг решимостью вступить с ним в переговоры, ибо от идеи застать его врасплох, безусловно, пришлось отказаться. К тому же теперь он уже должен знать, кто пожаловал в комнату пыток. Я позвал его: «Эрик! Эрик!..» Я кричал изо всех сил, как только мог, через всю пустыню, но никто не отозвался на мой голос. Вокруг нас – безмолвие и голая бескрайность каменистой пустыни… Что с нами будет посреди этого страшного безлюдья?..

Мы буквально умирали от жары, голода и жажды – в особенности от жажды… И тут я увидел, как господин де Шаньи приподнялся на локте и показал мне некую точку на горизонте. Он заметил оазис!..

Да, там, вдалеке, пустыня приютила оазис, оазис с водой, прозрачной, как зеркальное стекло, водой… С водой, в которой отражалось железное дерево!.. Ах, то была картина миража, я сразу ее узнал, ужаснее ничего не может быть… Никто не мог перед этим устоять, никто… Я пытался сохранить остатки разума и не уповать на воду, потому что знал: если надеешься испить воды, воды, в которой отражается железное дерево, а вместо этого натыкаешься на зеркало, остается только одно: повеситься на железном дереве!..

Поэтому я кричал господину де Шаньи:

– Это мираж!.. Мираж!.. Не верьте в воду!.. Это опять обман зеркала!..

Тогда он попросту послал меня вместе с моим обманным зеркалом, пружинами, вертящимися дверями и дворцом миражей!.. И в бешенстве заявил, что я безумец или слепец, если воображаю, что вся эта вода, которая течет там, между бесчисленными красивыми деревьями, – не настоящая!.. И пустыня настоящая! И лес тоже!.. И не надо «втирать ему очки», только не ему, он достаточно много путешествовал и бывал в разных странах…

И он тащился, повторяя:

– Вода! Вода!..

И открывал рот, как будто пил.

И я тоже, тоже открывал рот, как будто пил.

Ибо мы не только видели ее, эту воду, но еще и слышали ее!.. Мы слышали, как она бежит, плещется!.. Понимаете ли вы, что значит слово плещется?.. Это слово, которое слышишь языком!.. Язык высовывается изо рта, чтобы лучше слышать ее!..

И вот наконец самая невыносимая пытка из всех: мы услыхали шум дождя, но дождя не было! Это поистине дьявольское изобретение. О! Я опять-таки прекрасно знал, как Эрик этого добивался! Он наполнял мелкими камешками очень узкую и очень длинную коробку, разделенную на отсеки деревянными и металлическими перегородками. Падая, мелкие камешки встречали эти перегородки и отскакивали друг от друга, издавая прерывистые звуки, до жути напоминавшие шум грозового ливня.

Поэтому надо было видеть, как мы высовывали язык, господин де Шаньи и я, пытаясь дотащиться до берега… Наши глаза и уши полнились водой, но язык оставался сухим, словно ороговелый!..

Добравшись до зеркала, господин де Шаньи лизнул его, и я тоже, я лизал зеркало…

Оно было раскаленным!..

И тогда мы покатились по полу с отчаянным хрипом. Господин де Шаньи поднес к виску последний заряженный пистолет, а я не отрывал глаз от шнурка Пенджаба у своих ног.

Я знал, почему в этой третьей смене декораций опять появилось железное дерево!..

Железное дерево дожидалось меня!..

Но пока я глядел на шнурок Пенджаба, на глаза мне попалась одна вещь, заставившая меня так сильно вздрогнуть, что господин де Шаньи замер, не успев привести в исполнение свое намерение убить себя. А он уже шептал: «Прощай, Кристина!..»

Я взял его за руку. Потом отобрал у него пистолет и на коленях пополз к тому, что увидел.

Возле шнурка Пенджаба в пазу паркета я обнаружил гвоздь с черной головкой, назначение которого было мне известно…

Наконец-то я нашел пружину!.. Пружину, которая откроет дверь!.. И принесет нам свободу!.. И выдаст нам Эрика.

Ощупав гвоздь, я обратил к господину де Шаньи сияющее лицо!.. Гвоздь с черной головкой вдавливался под моим нажимом.

И тут…

…Тут открылась вовсе не дверь, а пришел в движение люк в полу.

И сразу же из черной дыры на нас пахнуло прохладой. Мы склонились над темным квадратом как над прозрачным источником. Уткнувшись подбородком в прохладную темень, мы упивались ею.

Мы склонялись все ниже над люком. Что может скрываться в этой яме, в этой дыре, таинственно открывшей в полу доступ к себе?..

Быть может, там, внутри, – вода?..

Вода для питья.

Протянув руку во тьму, я наткнулся на камень, потом на другой: лестница, черная лестница спускалась в погреб.

Виконт уже готов был броситься в яму!..

Если даже мы не найдем воды, там можно обрести спасение, вырвавшись из сияющих объятий этих омерзительных зеркал.

Однако я остановил виконта, ибо опасался нового трюка чудовища, и с зажженным потайным фонарем стал спускаться первым…

Лестница уходила в глубокую темень и была винтовой. Ах, восхитительная прохлада лестницы и темноты!..

Прохлада, видимо, исходила не столько от вентиляционной системы, наверняка установленной Эриком, сколько от самой земли, которая на том уровне, где мы находились, была, видимо, насыщена водой… И потом, ведь где-то неподалеку – озеро!..

Вскоре мы добрались до конца лестницы… Глаза наши начали привыкать к темноте и уже различали вокруг нас некие формы, круглые формы, на которые я направил светлый луч моего фонаря…

Бочки!..

Мы попали в погреб Эрика!

Именно здесь он должен держать свое вино и, возможно, питьевую воду…

Я знал, что Эрик – большой любитель хороших марочных вин… Ах, тут было чем утолить жажду!..

Господин де Шаньи гладил круглые формы и неустанно повторял:

– Бочки! Бочки!.. Сколько бочек!..

Действительно, определенное количество бочек располагалось строго симметрично двумя рядами, между которыми мы и находились.

Бочки были маленькие, и я вообразил, что Эрик выбрал именно такой размер для облегчения доставки их в Озерный дом!..

Мы исследовали их одну за другой, проверяя, нет ли где початой бочки с краном, это свидетельствовало бы, что из нее время от времени брали вино.

Однако все бочки были наглухо запечатаны.

Тогда, приподняв одну, дабы удостовериться в том, что она полная, мы встали на колени, и лезвием маленького ножичка, который был при мне, я уже собрался вынуть затычку.

И в этот момент мне почудилось что-то вроде монотонного пения, доносившегося откуда-то издалека, оно было мне знакомо, я нередко слышал, как на парижских улицах произносили нараспев: «Бочки!.. Бочки!.. Продаете бочки?..» Рука моя застыла на затычке… Господин де Шаньи тоже это услышал.

– Странно! – сказал он. – Можно подумать, будто поет бочка!..

Пение возобновилось, но еще более отдаленное… «Бочки!.. Бочки!.. Продаете бочки?..»

– О-о! Клянусь вам, – сказал виконт, – песня удаляется в самой бочке!..

Поднявшись с колен, мы заглянули за бочку.

– Это внутри! – настаивал господин де Шаньи. – Это внутри!..

Но больше мы ничего не слышали и вынуждены были во всем винить плохое состояние наших органов чувств, нарушение их деятельности…

Мы вернулись к затычке. Господин де Шаньи подставил обе руки, а я, собрав все силы, откупорил затычку.

– Что это такое? – сразу же воскликнул виконт. – Это не вода!

Виконт поднес полные руки к фонарю. Я склонился над его руками и тотчас резким движением отбросил фонарь как можно дальше, он разбился и погас… и был для нас потерян…

В руках господина де Шаньи я увидел… порох!