Прежде чем последовать за полицейским комиссаром господином Мифруа к господам директорам, читатель позволит мне поведать о некоторых необычайных событиях, которые только что происходили в том самом кабинете, куда секретарь Реми и администратор Мерсье безуспешно пытались проникнуть и где господин Ришар и господин Моншармен наглухо закрылись с намерением, о котором читатель еще ничего не знает и которое мой исторический долг – я хочу сказать, мой долг историка – повелевает не скрывать от него более.

Я уже имел случай заметить, что за последнее время настроение господ директоров изменилось к худшему, и дал понять, что падение люстры при известных обстоятельствах было не единственной тому причиной.

Итак, пришло время сообщить читателю – вопреки горячему желанию господ директоров навсегда сохранить в тайне подобное событие, – что Призрак сумел-таки преспокойно получить первые двадцать тысяч франков! Ах, ну конечно же, дело не обошлось без сетований и зубовного скрежета! Однако свершилось это наипростейшим способом.

Как-то утром господа директора обнаружили у себя на столе готовый конверт. Конверт, на котором значилось: «Господину П.О. (лично)», сопровождался маленьким посланием самого П.О.:

«Настал момент выполнить договорные обязательства. Положите двадцать банкнот по тысяче франков в этот конверт, запечатайте его собственной печатью и вручите мадам Жири, которая сделает все необходимое».

Господа директора не заставили просить себя дважды; не теряя попусту времени и не задаваясь бессмысленными вопросами о том, каким образом эти дьявольские поручения могли попадать в кабинет, который они старательно запирали на ключ, директора сочли случай удобным, чтобы разоблачить таинственного вымогателя. И, все рассказав под большим секретом Габриелю и Мерсье, они положили в конверт двадцать тысяч франков и вручили его, не требуя никаких объяснений, восстановленной в своей должности мадам Жири. Билетерша не выразила ни малейшего удивления. Стоит ли говорить, что за ней следили! Впрочем, она тут же отправилась в ложу Призрака и положила драгоценный конверт на полочку у бортика. Оба директора, а вместе с ними Габриель и Мерсье, спрятались таким образом, что этот конверт они ни на секунду не теряли из вида не только во время всего представления, но даже после, ибо конверт так и остался лежать на месте, а следовательно, и те, кто следил за ним, тоже не двигались, но театр опустел, мадам Жири ушла, в то время как господа директора, Габриель и Мерсье по-прежнему оставались на своих местах. Наконец они устали ждать и вскрыли конверт, удостоверившись сначала, что печати не сорваны.

Сначала Ришар и Моншармен решили, что банкноты целы, однако вскоре заметили, что это совсем не те. Двадцать настоящих банкнот исчезли, а вместо них в конверте оказались двадцать лотерейных билетов «Сент-Фарса»! Они пришли в ярость, потом в ужас!

– Это трюк посильнее, чем у Робера-Удена![11] – воскликнул Габриель.

– Да, – согласился Ришар, – и стоит гораздо дороже!

Моншармен хотел тут же послать за комиссаром. Ришар воспротивился – у него наверняка был свой план.

– Не стоит выставлять себя на посмешище! – сказал он. – Весь Париж будет смеяться. П.О. выиграл первый тур, а мы выиграем второй.

Вероятно, он думал о следующей месячной плате.

Тем не менее их так ловко провели, что в течение последующих недель они не смогли преодолеть некоторого уныния. И это вполне понятно. Им следовало бы тогда же обратиться к комиссару, но не надо забывать, что господа директора не оставляли мысли о том, что вся эта странная история могла быть всего лишь отвратительной шуткой, подстроенной их предшественниками, а потому не стоило ничего разглашать, не узнав, в чем тут загвоздка.

С другой стороны, мысль эта временами вытеснялась у Моншармена иным подозрением, зародившимся у него относительно самого Ришара, который тоже горазд был на шутовские выдумки. Так вот и получилось, что, будучи готовыми ко всякого рода случайностям, они дожидались поворота событий, глаз не спуская с матушки Жири, которую Ришар не хотел ни во что посвящать.

– Если она сообщница, – говорил он, – то банкноты теперь уже далеко. Но, на мой взгляд, она просто дура!

– Дураков в этом деле хватает! – задумчиво возражал Моншармен.

– Да разве можно было предположить такое?.. – простонал Ришар. – Но не бойся, в следующий раз я приму все необходимые меры…

И вот следующий раз наступил и пришелся на тот самый день, когда суждено было исчезнуть Кристине Дое.

С утра – послание Призрака, напоминавшего им о сроке платежа.

«Сделайте как в прошлый раз. Все прошло очень хорошо. Отдайте конверт, в который вы положите двадцать тысяч франков, превосходнейшей мадам Жири».

Записка сопровождалась, по обыкновению, конвертом, который оставалось только наполнить.

Операция должна была осуществиться в тот же вечер за полчаса до спектакля. Итак, мы проникаем в директорское логово примерно за полчаса до того, как поднимется занавес этого памятного представления «Фауста».

Ришар показывает конверт Моншармену, затем пересчитывает при нем двадцать тысяч франков и кладет их в конверт, но не запечатывает его.

– А теперь, – говорит он, – зови матушку Жири.

Послали за старухой. Она вошла, изобразив великолепный реверанс. На даме было все то же платье из черной тафты, только теперь оно приобрело лиловато-ржавый оттенок, и шляпа с перьями цвета сажи. Судя по всему, настроение у нее было прекрасное.

– Добрый вечер, господа! – заговорила она сразу. – Это, верно, опять по поводу конверта?

– Да, мадам Жири, – любезнейшим тоном сказал Ришар. – По поводу конверта. И по поводу еще одной вещи.

– К вашим услугам, господин директор, к вашим услугам!.. А что это еще за вещь, позвольте спросить?

– Прежде всего, мадам Жири, мне хотелось бы задать вам один вопрос.

– Задавайте, господин директор, мадам Жири готова ответить.

– Вы по-прежнему в хороших отношениях с Призраком?

– В наилучших, господин директор, в самых наилучших.

– Мы очень, очень этому рады. Послушайте, мадам Жири, – произнес Ришар тоном, предвещающим важное откровение, – между нами говоря, вам-то мы можем это сказать… Вы женщина далеко не глупая.

– Но господин директор!.. – воскликнула билетерша, перестав мило покачивать двумя черными перьями на шляпе цвета сажи. – Уж поверьте мне, в этом ни у кого и никогда не было сомнений!

– Мы с этим согласны и, думаю, сумеем понять друг друга. История с Призраком – это ведь добрая шутка, не так ли?.. Позвольте заметить, но это опять-таки между нами, что она несколько затянулась.

Мадам Жири посмотрела на директоров, как будто они заговорили с ней по-китайски. Подойдя к столу Ришара, она с беспокойством произнесла:

– Что вы хотите этим сказать?.. Я вас не понимаю!

– Да все вы прекрасно понимаете. Во всяком случае, надо постараться понять нас… и прежде всего вам следует сказать, как его зовут.

– Это кого же?

– Того, чьей сообщницей вы являетесь, мадам Жири!

– Выходит, я сообщница Призрака? Это я-то?.. А в чем сообщница-то?

– Вы делаете все, что он пожелает.

– О!.. Да он, знаете ли, не слишком надоедливый.

– И дает хорошие чаевые!

– Да уж не жалуюсь!

– Сколько же он дает вам, чтобы вы принесли ему этот конверт?

– Десять франков.

– Черт возьми! Немного!

– Это почему?

– Я скажу вам, мадам Жири, но позже. А сейчас нам хотелось бы знать, по какой такой причине, чрезвычайной причине вы готовы служить верой и правдой именно Призраку, а не кому-то другому… Ведь не за сто же су или десять франков можно заручиться дружбой и преданностью мадам Жири.

– Что верно, то верно!.. И честное слово, причину эту я могу вам сказать, господин директор! Никакого бесчестья тут, конечно, нет!.. Напротив.

– Мы в этом не сомневаемся, мадам Жири.

– Так вот, Призраку не понравится, если я стану рассказывать о его делах.

– Ах так! – усмехнулся Ришар.

– Но это дело касается только меня!.. – продолжала старуха. – А началось все в ложе номер пять… Как-то вечером я нахожу там письмо для меня, что-то вроде записки, написанной красными чернилами… Мне нет нужды читать вам эту записку, господин директор, я знаю ее наизусть и никогда не забуду, проживи я хоть сто лет!.. – И мадам Жири, выпрямившись, с трогательной выразительностью повторяет наизусть письмо: – «Мадам! 1825 год, мадемуазель Менетрие, корифей, стала маркизой де Кюсси. 1832 год, мадемуазель Мария Тальони, балерина, стала графиней Жильбер де Вуазен. 1846 год, Сота, балерина, выходит замуж за брата короля Испании. 1847 год, Лола Монтес, балерина, вступает в морганатический брак с королем Людовиком Баварским, ей пожалован титул графини Ландсфельд. 1848 год, мадемуазель Мария, балерина, становится баронессой д’Эрмевилль. 1870 год, Тереза Гесслер, балерина, ее супругом стал Дон Фернандо, брат короля Португалии…»

Ришар и Моншармен слушают старуху, которая по мере того, как продвигается забавный перечень столь славных бракосочетаний, воодушевляется, распрямляется, набирается смелости и наконец вдохновенно, словно сивилла на своем треножнике, торжественно провозглашает последнюю фразу пророческого письма:

– «1885 год, Мег Жири – императрица!» – Сделав это последнее усилие, билетерша в изнеможении снова падает на стул со словами: – Господа, под этим стояла подпись: «Призрак Оперы»! Я уже слышала разговоры о Призраке, но не очень-то им верила. А с того дня, когда он объявил мне, что моя маленькая Мег, плоть от плоти моей, плод моего чрева, станет императрицей, я уверовала в него полностью.

По правде говоря, не надо было вглядываться в восторженную физиономию мадам Жири, чтобы понять, чего можно добиться у столь высокого интеллекта при помощи двух слов: «Призрак» и «императрица».

Но кто дергал за ниточки, кто руководил этим несуразным чучелом?..

– Вы никогда его не видели, но он разговаривает с вами, и вы верите всему, что он говорит? – спросил Моншармен.

– Да. Прежде всего именно ему я обязана тем, что моя маленькая Мег назначена корифеем. Я сказала Призраку: «Чтобы в 1885 году она стала императрицей, придется вам поторопиться, нельзя терять времени, ей надо прямо сейчас перейти в корифеи». И он мне ответил: «Хорошо». И верно, стоило ему только слово сказать господину Полиньи, как все уладилось.

– Стало быть, господин Полиньи его все-таки видел!

– Не видел, как и я, но зато слышал! Вы же сами знаете, Призрак шепнул ему на ухо словечко в тот вечер, когда он вышел такой бледный из ложи номер пять.

– Вот так история! – со стоном вздыхает Моншармен.

– Ах! – говорит в ответ мадам Жири. – Я всегда знала, что у Призрака с господином Полиньи есть какие-то секреты. Все, что Призрак ни попросит у господина Полиньи, господин Полиньи для него делает… Господин Полиньи ни в чем не мог отказать Призраку.

– Слышишь, Ришар, Полиньи ни в чем не мог отказать Призраку.

– Да-да, прекрасно слышу! – заявил Ришар. – Господин Полиньи – друг Призрака! И так как мадам Жири – друг господина Полиньи, все вроде бы складывается отлично, – добавляет он весьма резким тоном. – Но господин Полиньи меня лично не интересует. Единственный персонаж, чья судьба мне поистине интересна, это, не скрою, мадам Жири!.. Мадам Жири, вам известно, что в этом конверте?

– Господи, конечно, нет! – отвечает та.

– Ну что ж, посмотрите!

Мадам Жири заглядывает в конверт мутным взглядом, который тут же обретает блеск.

– Банкноты по тысяче франков! – восклицает она.

– Да, мадам Жири!.. Да, тысячные банкноты!.. И вы это прекрасно знали!

– Я, господин директор… Я! Клянусь вам…

– Не клянитесь, мадам Жири!.. А теперь я скажу вам ту самую другую вещь, ради которой вызвал вас. Мадам Жири, я велю арестовать вас.

Два черных пера на шляпе цвета сажи, обычно принимавшие форму вопросительных знаков, тут же превратились в восклицательные; что же касается собственно шляпы, то она угрожающе качнулась на вздыбившемся шиньоне. Удивление, возмущение, протест и ужас выразились, кроме того, у матери маленькой Мег в весьма своеобразном пируэте – «жете глиссад» – оскорбленной добродетели, в мгновение ока бросившем ее прямо-таки под нос господину директору, который не мог удержаться и невольно отодвинул кресло.

– Арестовать меня?! – Рот, произносивший эти слова, казалось, готов был выплюнуть в лицо господину Ришару последние остававшиеся в нем три зуба.

Господин Ришар вел себя геройски. Больше он не отступил. Его угрожающе поднятый палец уже указывал отсутствующим представителям судебной власти на билетершу ложи номер пять.

– Я велю арестовать вас, мадам Жири, как воровку!

– А ну повтори! – И мадам Жири с размаху влепила директору, господину Ришару, увесистую пощечину, прежде чем другой директор, господин Моншармен, успел встать между ними.

А как же, карающий ответный удар! К тому же на директорскую щеку обрушилась отнюдь не костлявая рука вспыльчивой старой дамы, а сам конверт, причина всего скандала, от удара волшебный конверт приоткрылся, и из него посыпались банкноты, закружившиеся, наподобие огромных бабочек, в фантастическом вихре.

Оба директора вскрикнули, одна и та же мысль толкнула и того, и другого на колени, и они лихорадочно стали подбирать драгоценные бумажки, наспех проверяя их.

– Они все еще настоящие? – воскликнул Моншармен.

– Они все еще настоящие? – вторил ему Ришар.

– Они настоящие!!!

Над ними тем временем три зуба мадам Жири вступили в отчаянную схватку с брызжущими ненавистью междометиями. Но разобрать ничего было нельзя, кроме одного-единственного лейтмотива:

– Я – воровка!.. Это я-то воровка? – Она задыхается. – Я уничтожена! – кричит она. И внезапно снова подскакивает вплотную к Ришару. – Во всяком случае, вам, господин Ришар, – визжит она, – вам-то лучше знать, куда девались двадцать тысяч франков!

– Мне? – с изумлением вопрошает Ришар. – Откуда же мне знать?

И тотчас суровый и обеспокоенный Моншармен желает получить разъяснения у славной женщины.

– Что это значит? – спрашивает он. – И почему, мадам Жири, вы считаете, что господин Ришар должен лучше вас знать, куда делись двадцать тысяч франков?

Ришар же, почувствовав, что краснеет под пристальным взглядом Моншармена, взял за руку мадам Жири и хорошенько тряхнул ее. Голос его подобен грому. Рокочет, грохочет, испепеляет…

– Почему я должен лучше вас знать, куда делись двадцать тысяч франков? Почему?

– Потому что они перекочевали в ваш карман!.. – доверительно сообщает старуха, глядя на него так, словно перед ней предстал сам дьявол.

Теперь под огнем оказался господин Ришар: сначала эта неожиданная реплика, а вслед за тем – подозрительный взгляд Моншармена. И силы, в которых Ришар так нуждался, дабы опровергнуть столь гнусное обвинение, оставили вдруг его.

Так и самые невинные, застигнутые врасплох в состоянии безмятежного покоя своих сердец, предстают внезапно из-за обрушившегося на них удара, заставившего их побледнеть или покраснеть, пошатнуться или распрямиться, глубоко задуматься или возразить, безмолвствовать, когда следовало что-то сказать, или говорить, когда надо было промолчать, никак не реагировать, когда следовало бы вытирать мокрый лоб, или же обливаться потом, когда надо было не реагировать, предстают внезапно, говорю я, виновными.

Моншармен остановил яростный порыв, с каким Ришар, будучи невинным, собирался наброситься на мадам Жири, и, поспешив подбодрить ту, стал расспрашивать ее… ласково.

– Как вы могли заподозрить моего коллегу Ришара в том, что он положил двадцать тысяч франков себе в карман?

– Я этого и не говорила! – заявляет мадам Жири. – Потому что самолично положила двадцать тысяч франков в карман господина Ришара. – И добавила вполголоса: – Тем хуже! Так уж получилось!.. Да простит меня Призрак!

И так как Ришар снова начинает вопить, Моншармен властно приказывает ему замолчать:

– Пардон! Пардон! Пардон! Дай этой женщине объясниться! И дай мне ее расспросить. – И не удержавшись, добавляет: – Странно все-таки, что ты так это воспринял!.. Приближается момент, когда тайна должна проясниться! А ты сердишься! И напрасно. Лично я веселюсь от всей души.

Мадам Жири с мученическим видом поднимает голову, на ее лице написана святая убежденность в собственной невиновности.

– Вы говорите, что в конверте, который я положила в карман господина Ришара, было двадцать тысяч франков, но я, повторяю, ничего об этом не знала. Господин Ришар, впрочем, тоже!

– Ах! Ах! – молвил Ришар, принимая вдруг вызывающий вид, что страшно не понравилось Моншармену. – Я тоже, оказывается, ничего об этом не знал! Вы положили мне в карман двадцать тысяч франков, а я ничего об этом не знал! Наконец-то, мадам Жири. Я очень рад.

– Да, – согласилась не ведающая жалости дама, – это верно!.. Мы ничего не знали, ни тот, ни другой!.. Но вы-то, вы-то должны были в конце концов это обнаружить.

Ришар наверняка сожрал бы мадам Жири, если бы не Моншармен! Но Моншармен служит ей защитой. Он продолжает допрос:

– Что за конверт вы положили в карман господина Ришара? Это был не тот, который мы вам дали и который вы при нас отнесли в ложу номер пять, а ведь только в нем находились двадцать тысяч франков.

– Прошу прощения! Как раз тот, который давал мне господин директор, я и положила в карман господина директора, – объясняет матушка Жири. – А конверт, который я положила в ложу Призрака, был совсем другой, но в точности похожий, я держала его наготове в рукаве, а дал мне его Призрак!

С этими словами мадам Жири вытаскивает из рукава готовый конверт, в точности такой же и с тою же надписью, как тот, в котором находились двадцать тысяч франков. Схватив его, господа директора изучают его и обнаруживают, что он запечатан их собственной директорской печатью. Они открывают его… В нем находятся двадцать лотерейных билетов «Сент-Фарса», такие же точно, как те, что поразили их месяц назад.

– Как все просто! – произносит Ришар.

– Как все просто! – торжественно, как никогда, повторяет Моншармен.

– Самые знаменитые трюки всегда оказывались наипростейшими, – отвечает Ришар. – Достаточно иметь помощника…

– Или помощницу! – бесцветным голосом добавляет Моншармен. И продолжает, пристально глядя на мадам Жири, словно желая загипнотизировать ее: – Именно Призрак доставил вам этот конверт и именно он велел вам положить его вместо того, который вручили вам мы? И именно он велел вам положить наш конверт в карман господина Ришара?

– О! Конечно, он!

– В таком случае, мадам, не могли бы вы продемонстрировать нам частичку своих замечательных талантов?.. Вот конверт. Делайте все так, как будто мы ничего не знаем.

– К вашим услугам, господа! – Матушка Жири снова взяла конверт с двадцатью тысячами франков и направилась к двери, собираясь выйти.

К ней тут же подскакивают оба директора.

– Ну нет! Ну нет! Нас больше не проведешь! С нас хватит! Не будем начинать все сначала!

– Простите, господа, – извиняется старуха, – простите. Вы велели мне сделать все так, как если бы вы ничего не знали!.. Ну если бы вы ничего не знали, я бы ушла с вашим конвертом!

– Но как же в таком случае вы сунули бы его мне в карман? – недоумевает Ришар, с которого Моншармен не спускает левого глаза, в то время как его правый глаз неотрывно следит за мадам Жири – позиция для взгляда весьма затруднительная; однако Моншармен готов на все, лишь бы докопаться до истины.

– Я должна положить его в ваш карман в тот момент, когда вы меньше всего этого ожидаете, господин директор. Вы же знаете, в течение вечера я всегда заглядываю за кулисы и часто, по праву матери, сопровождаю мою дочь в танцевальное фойе; во время дивертисмента я приношу ей балетные туфли и даже ее леечку. Словом, передвигаюсь свободно. Господа абонированные тоже приходят. Да и вы, господин директор. Короче, народ есть… Я прохожу сзади вас и незаметно сую конверт в задний карман вашего фрака… Дело нехитрое! Никакого колдовства.

– Никакого колдовства, – ворчит Ришар, сверкая глазами, словно Юпитер-громовержец. – Зато я уличаю вас во лжи, старая колдунья!

Оскорбление не так больно бьет почтенную даму, как тот удар, который хотят нанести ее честному имени. Она выпрямляется, всклокоченная, все три зуба наружу.

– Это почему же?

– А потому что тот вечер я провел в зале, наблюдая за ложей номер пять и фальшивым конвертом, который вы туда положили. Я ни на секунду не спускался в танцевальное фойе.

– Поэтому, господин директор, я и не отдала вам в тот вечер конверт!.. А только на следующем представлении. Тогда еще заместитель министра изящных искусств…

При этих словах господин Ришар внезапно прерывает мадам Жири…

– Ах, верно, – задумчиво говорит он, – я припоминаю. Теперь припоминаю! Господин заместитель министра пришел за кулисы. И спросил меня. Я спустился на минутку в танцевальное фойе и остановился на ступеньках. А господин заместитель министра и глава его кабинета находились в самом фойе. И тут вдруг я обернулся. Сзади проходили вы, мадам Жири… Мне показалось, что вы меня слегка задели. Кроме вас, за моей спиной никого не было. О! Я как сейчас вас вижу. Как сейчас вижу!

– Так оно и было, господин директор! Так оно и было! Я как раз закончила свое маленькое дельце в вашем кармане! Этот карман, господин директор, очень удобен! – И мадам Жири снова подкрепляет слово делом. Она проходит сзади господина Ришара и так проворно, что даже сам Моншармен, который глядит во все глаза, на этот раз просто поражен, кладет конверт в карман одной из фалд фрака господина директора.

– Ну разумеется! – восклицает Ришар, слегка побледнев. – Ничего не скажешь, сильный номер со стороны П. О. Проблема для него сводилась к следующему: убрать любого опасного посредника между тем, кто дает двадцать тысяч франков, и тем, кто их берет! Лучшего и придумать было нельзя: взять их у меня из кармана так, чтобы я не заметил, ведь я даже не знал, что они там находятся. Ну не прелесть ли?

– О, еще бы! Конечно, прелесть, – подхватывает Моншармен, – только ты забываешь, Ришар, что из этих двадцати тысяч десять – мои, но мне-то никто ничего в карман не положил!