Момент – девяностые, пора бедовой распутицы: сыплется сырой трухой закон, хлещет через край и половодьем заливает взлохмаченное ветром перемен пространство пьянящая, лукавая и ядовитая свобода.

Место – Петербург, проваливающийся в сумрачную складку века, ветшающий, сбрасывающий штукатурку и лепнину, как отсохшую кору. Над Невой – белёсо-голубое небо, под которым мечутся чайки и гуляет холодный и яростный ветер. В лучах весеннего солнца, слепящих и лихорадочных, златоглавому Исаакию грезится, будто в какой-то прежней жизни он умел то ли летать, то ли плавать, – расправив паруса и поймав в них ветер, как на крыльях несётся храм вслед за солнцем по дымчатым лазурным волнам к заваливающемуся горизонту в поисках неведомой безгрешной земли, покрытой милостью Царя Небесного… И от таких сладких грёз и цветных видений нисходит на храм благодать. Только немножко колет и побаливает сердце в бывшей алтарной части…

Первая неделя апреля. Снег уже сошёл, и город явил на свет всю неприглядную изнанку долгой зимы – мусор, чёрную копоть осевших моторных дымов, побелевший от соли прах дорожной посыпки, а в скверах, на газонах и набережных – оттаявший собачий кал. Ветер гонит по улицам пыльные метели, закручивает седые смерчики.

В подсобке кафе на углу Заневского и Шаумяна хмурые люди решают вопросы. Их лица тверды, как скорлупа ореха.

– С кем разговариваем? – хрипло интересуется Стужа.

Так положено, и, поскольку в их с Гудком паре он – старший (сегодня они работают вдвоём; Пуля и Пиночет – в запасе), говорить – ему. Тон такой: мол, мне до ваших дел – совой об сосну; безучастный тон – вопрос формальный.

– Известно – с пацанами, – неприветливо отвечает усатый; ему на вид крепко за тридцать, лицо – орех, взгляд заточен остро.

– Такой молодой, а уже пацан… – басит под нос Гудок (сто восемь килограммов боевого веса), и – громко: – Ясный пень, не с барыгами. В чём вопрос?

Тех – тоже двое: усатый и второй, коротко стриженный, с рыжей гайкой на пальце. Неторопливо погладив усы, первый излагает вопрос: эта падла (узловатый перст метит в негоцианта Вадика, мутящего дела под опекой Стужи, а сейчас сжавшегося в углу) год назад взял у их коммерса (палец перенацелен в сторону невзрачного типа в кепке-восьмиклинке) десять штук баксов. Не просто так взял – под десять процентов в месяц. Полгода парил, что вот-вот отдаст, а потом, сучок, с хаты слился – еле нашли. С процентами набежало (коммерсант в восьмиклинке семенит к Стуже и суёт бумажку, видимо, расписку, от которой тот лениво отмахивается) двадцать два штукаря зелёных.

– Было? – Стужа мрачно поворачивается к Вадику.

Тот кивает, судорожно сглатывает мешающий дышать ком и несёт околесицу, обычную в подобных обстоятельствах: подвели партнёры-злодеи, пожар на складе, потоп в кафе, трагические обстоятельства личной жизни, – словом, коммерс наблудил, признаёт свою неправоту, готов отдать долг, но не теперь, а в ближайшем будущем, потому что сейчас в кармане – вошь на аркане да блоха на цепи. Что Стужа и разъясняет крыше пострадавшей восьмиклинки.

В подсобке воздух затхлый, пахнет пылью, из голой лампочки под потолком сочится неуютный свет. Разумеется, никакого восторга такой расклад ни у усатого, ни у того, что с рыжей гайкой, не вызывает, поэтому от них поступает встречное предложение – порвать падлу в клочья, забрать всё, что есть, а самого посадить в подвале на цепь, как ту блоху.

Вести разговор с пацанами, особенно по вопросу долга, – дело тонкое и ответственное: если что, могут и за язык притянуть.

– Братан, не катит, – вступает в дебаты Гудок. – Тут красиво не разойдёмся.

И убедительно, на пальцах, доказывает неприемлемость предложенных действий – во-первых, у фигуранта нет ценного имущества, достойного этих серьёзных слов, а во-вторых, нервная система у его родни расшатана, как больной зуб: сразу ломанутся к ментам. Кому это надо?

В ходе получасового диспута становится ясно, что о процентах не может быть и речи.

Усатый запускает пятерню себе под шиворот и в сладкой задумчивости чешет спину.

И тут Стужа выкладывает козырь:

– Пацаны… – Драматическая пауза. – Эта падла должна половине города – многие уважаемые коллективы терпеливо ждут, когда они получат свои деньги. Предлагаю вам встретиться с кредиторами и занять очередь.

Крыша восьмиклинки разочарована – никто не хочет становиться в очередь. Можно понять: путёвые пацаны всегда стремятся или получить на месте, или определиться, или затребовать конкретные гарантии. А тут – очередь. Кто его знает – может, будешь вторым, а может, поставят в хвосте, – всё зависит от авторитета коллектива. В любом случае, велик риск пролететь мимо денег. Поэтому усатый, как старший в своей двойке, отводит Стужу в сторону с намерением определиться, то есть договориться с конкурирующей крышей за спиной должника, – он уже переживает не столько за своего коммерсанта, сколько за собственный с этой канители материальный выхлоп.

Стужа с усатым выходят покурить на крыльцо. На улице зябко, солнечно и ветрено. Яркие лучи холодного весеннего солнца жгут глаза. По итогам небольшого торга Стужа и усатый определяются на сумме в две тысячи зелёных – пацанам на бензин. На этом, мол, расходимся, ну а потом, через полгода, когда-нибудь… Непременно созвонимся и порешаем с остатком.

* * *

После отъезда оппонентов начинается главная работа – развод коммерсанта Вадика.

В подсобке душно, пахнет застарелым табачным дымом. Некоторое время Стужа сидит молча – вид скорбный, как на поминках, пока те ещё не подошли к весёлой стадии, когда водка вселяет оптимизм, развязывает языки и дело движется к танцам. На лице Стужи – кручина, он тяжело вздыхает. Гудок мрачно скребёт затылок и морщит лоб: легкомысленно отнесясь к вопросу долга, барыга не на шутку его огорчил.

Коммерсант не выдерживает звенящего напряжения и подаёт голос из угла:

– Ну что? Договорились?

– Сукин ты сын! – хрипит в его сторону Стужа. – Мало нам своего геморроя, так ещё за тобой блудняки подтирай…

– Что же это получается, Вадя? – Гудок неодобрительно качает тяжёлой головой. – Мы к тебе – как к родному, директором в кафе поставили, а ты? Не ожидал…

Вадик осознаёт неподъёмную тяжесть своей вины – в волнении мечется по подсобке, кусает посеревшие губы.

– Ну, может, как-то… Я ведь только запускаюсь. Может, отсрочка…

– Какая отсрочка? Ты их видел? Звери! – От слов Стужи под потолком тускнеет лампочка. – С этими не договориться – ни жить, ни дела делать не дадут.

И Стужа смачно описывает зверей в красках, начиная с младенчества, как образец прискорбного недосмотра отечественной медицины – в частности, в области акушерства и детской патопсихологии.

– Достанут, – обречённо соглашается Гудок. – Не завтра, так послезавтра. У них твоя расписка. Как пить, достанут. Они по всему правы – ты должен.

– Пацаны! – Вадик бледен, его бьёт мышиная дрожь. – Что же мне делать, пацаны?!

– Сядь, не мелькай, – велит Стужа.

Коммерсант вновь забивается в свой угол. Некоторое время в подсобке царит гнетущая тишина; она давит и плющит обречённого коммерсанта, как валки прокатного стана.

– Хорошо, если просто загасят. – Стужа смотрит на Вадика с тихой тоской, словно в последний раз; потом отводит взгляд. – А если глумиться начнут, коленки воробью выкручивать…

– Ну пацаны!..

– Одному такому, – припоминает Гудок, – по осени здоровенную петарду в очко вставили и фитиль подожгли…

– Ну пацаны!!!

Клиент практически готов. У путёвых это называется: нагнать жути.

Стужа беззвучно шевелит губами, как будто что-то прикидывает в уме.

– Слышь… – толкает Гудка плечом. – Может, ещё раз подъедем к усатому? Братва всё-таки, не отморозки. Попросим подвинуться – уполовинить. Это для него, – кивок в сторону негоцианта, – последний шанс. Если, конечно, Вадик соберёт…

– Стрёмно за него вписываться, – Гудок бросает мрачный взгляд на провинившегося коммерсанта, – уж больно мутный. – Минуту думает, хмурит брови, морщит в сомнении лоб. – Эх, была не была! Жаль парня – и не пожил толком. Теперь или прижмурят, или почки так опустят – всю жизнь будет кровью сикать…

Стужа строго обращается к охватившему в отчаянии руками голову Вадику:

– Ну что? Соберёшь… хотя бы четыре тонны зелени?

– Четыре тысячи… Четыре тысячи… – бормочет едва живой от свинцового ужаса коммерсант и бросается к телефону.

* * *

Спустя три часа Вадик привозит деньги. Всё сделано по завету Гривы – старшего в их большом и дружном коллективе, куда входят и бойцы Стужи, и головорезы Бурого, и команда Футболиста, и много кто ещё: если разводишь коммерса, делай это так, чтобы он отдавал тебе своё бабло с благодарностью.

Стужа с Гудком, выкурившие за это время по полпачки сигарет и выдувшие по паре банок джин-тоника, садятся в машину и едут через пыльный от просохшей зимней грязи, продуваемый балтийскими ветрами город в Купчино – отдавать пацанскую долю конкурирующей крыше. Вечером их ждёт казява – казино – с рулеткой, блэкджеком и покерным столом, где, после отдачи части добычи Гриве, Гудок просадит все деньги, оставшиеся на кармане, а Стужа – только половину. Как и другие пацаны, Стужа не прочь испытать фарт, но меру знает, Гудок же в азарте себя не помнит, готов поставить на кон что угодно – хоть зуб, хоть камни в жёлчном пузыре, случись только на такую хрень нежданный спрос.

Завтра, наконец, наступит настоящая весна. Закончатся ночные заморозки, пройдёт первый тёплый дождь, и на тротуары из оттаявших газонов выползут розовые черви – в таком количестве, словно через каждый шаг рассеянный рыбак сеял на асфальт наживку.

Для Стужи это – последняя весна. Меньше чем через год его смертельно ранят на жёсткой стрелке. Что дальше? Откуда нам знать… Есть ли она, пацанская Вальхалла, где мёртвые герои шпилят в залах игральных автоматов и двигают фишки за столом под дробь горошины в раскрученной рулетке? И если есть, нужны ли там такие? Земное благополучие Стужа путал со спасением, умел забывать вчерашний день и порой казался чересчур ничьим, чтобы невольно не сделаться чужим для тех, кто помешан на определённости.