Увидев в окне витрины милых девиц за столиком «Вислы», что на углу Гороховой и Мойки, Гудок перестаёт скучать и моментально цепенеет. Ветер шевелит короткие русые волосы на его массивной голове, чёрная кожаная куртка на солнце отсвечивает матовыми бликами. Вот так всегда: если ему понравятся девчонки, он поначалу словно бы впадает в ступор, обмирает. Зато потом – чёрта с два отыщешь вентиль, чтобы заткнуть фонтан.

Их двое: одна – беляночка с соломенными волосами, другая – тёмно-рыжая, как медь, и на руках видны кошачьи царапки. Пьют кофе; наверное, кого-то ждут.

Отойдя от первого ошеломительного впечатления, Гудок с многозначительным лицом, срисованным, как ему мнится, с образа графа Монте-Кристо, заходит в «Вислу». Не спрашивая разрешения, загадочный граф подсаживается за столик к студенткам (конечно же, студентки; кто ещё? с одной стороны Мойки – институт Герцена, с другой – Бонч-Бруевича) и, не принимая возражений (их и нет – есть ужас), заказывает цыпам шампанское, а себе – армянский пятизвёздочный. Понятно, теперь уже цепенеют девчонки – в Гудке без малого два метра роста, и выражение лица, какую таинственность на него ни натягивай, самое что ни на есть опасное – пацанское.

Первые десять минут он вдохновенно сочиняет, как на собственной ферме в экзотическом Таиланде разводит крокодилов. Дело верное: мясо – в рестораны национальной кухни на корм туристам, ценная шкура – на сумочки, туфельки и ремни. Нужны вам, красавицы, туфельки из кожи крокодила? Кроме того, время от времени он оказывает спонсорскую помощь капитану Кусто – на нужды его очередной одиссеи…

Гудок с детства неудержим на язык – классная в школе шутила: логорея. Такой он человек – изо всех сил тянется к свету, старается выглядеть лучше, чем есть на самом деле, но каждый раз почему-то надрывается.

Вот и теперь…

Гудок недавно принял сотку «Джонни Уокера», а сейчас, после третьей рюмки коньяка, размякнув от близкого девичьего пригожества, чувствует, что выдуманный романтический скафандр становится ему в тягость – пора всплывать. И он, выныривая из цветных коралловых и мутных крокодиловых глубин, заводит исповедь о непростой пацанской доле.

– Каждому известно, откуда грабители берут лавэ, – Гудок улыбается тяжёлой, как его жизнь, улыбкой, – отнимают у других копеечку. Короче – уголовщина. Организованные пацаны – совсем другая тема. Они в коммерции, как бы сказать… практически официальная структура: ходят на работу, зарплату получают с точек… Всё как у людей. Менты только этого не понимают. Страна из последних сил борется за демократию, а тут даже простым гуманизмом не пахнет! Думаете, легко выполнять… м-м-м… служебные обязанности, испытывая такое давление на психику?

Девчонки нервно улыбаются – нет, они так не думают. Кому сейчас легко? Напротив, предполагают, что работа у Гудка серьёзная – суровая и опасная; требует физических усилий, крепких нервов и немалого душевного напряжения.

– Хотите верьте, хотите нет, а только есть пацаны богатые и… Не то чтобы бедные, но, скажем так, нуждающиеся, – продолжает изливать наболевшее Гудок. – Смешно, да – вроде бы ты бандит, а денег нихрена нет. Как это может быть? Сказки дядюшки Римуса. Иной раз тебя и вовсе по ошибке могут назвать новым русским. Ха-ха! А новые русские – это как раз негоцианты-коммерсы. Насосы, если коротко. А мы – так, криминальная пехота.

Он достаёт из кармана и бросает на стол пачку сигарет, вытягивает одну, высекает в зажигалке искру и закуривает. Голос у Гудка задушевный; ему себя, пожалуй, немного жалко. А взгляд – прямой, он смотрит в глаза не мигая, по привычке заранее подавляя волю собеседника к сопротивлению.

– Ну сколько, к примеру, коммерсантов в городе? Допустим, десятки тысяч. А пацанов организованных? Правильно – бесчисленные тьмы. И даже больше. Поэтому, скажу вам, и сложилась такая порочная система: кто рядовой пацан, тому – кукиш с маслом. И масла там, на кукише, не густо.

Девчонки чувствуют себя скованно, не могут оттаять, хотя громила этот отчасти уже перестаёт быть страшным: сидит, улыбается – рубаха-парень, без мрачных закоулков, весь наружу. Самого Гудка охватывает воодушевление – тема больная, её хочется выговорить; ко всему коньяк согрел кровь, и она бежит по жилам не жиденьким бульоном, а красным кипятком.

– Можно, конечно, сказать, что по работе и оплата, но работа ведь работе рознь. Одно дело, когда коллектив на тёрки подъезжает ради демонстрации своей несметности: тогда понятно – тут сколько старший даст, столько и нормально. Хотя… – Гудок оглядывается, словно проверяя – нет ли поблизости лишних ушей. – Вот у нас, скажем, старший – Грива. У него к пацанам подход такой: главное – не деньги, главное – отношения. А кому не нравится – ступай нога за ногу своей дорогой. Вот и выходит: на старшего надейся, а сам… не надейся. Собачья работа.

– Главное – не деньги, главное – отношения… – повторяет за Гудком девчонка с соломенными волосами, душистая как ландыш, и, не сдержавшись, осторожно прыскает в ладонь.

Гудок не понимает причину её веселья, но рад живому отклику аудитории.

– Грива так насосов и пригружает: у меня, мол, банда волков, кого хочешь в клочки порвут. – Гудок глубоко затягивается могучими лёгкими и, как камчатский вулкан, выпускает в потолок столб мутно-белого дыма. – Есть, разумеется, и такие – недалёкие: бегут по его указу, только что не гавкают. Но большинство, конечно, из деревни уже давно уехали. То есть в тему врубаются. Хотя, что говорить, всем приходится метаться – должников наших клиентов разыскивать и долги с них вымогать, чтобы самим прокормиться.

Щедрой рукой Гудок наливает девчонкам шампанское, вскипающее весёлыми огнями в бокалах, а себе – коньяк. Он в ударе, хотя, кажется, уже слегка плывёт.

– Если рассуждать беспристрастно, то работа по долгам – основной доход пехоты. А как иначе? Грабить же не пойдёшь – не то воспитание. Богатые пацаны сейчас все с коммерсантами в долях бизнес делают, вот нам, пехоте, и остаётся – идти и вымогать. Грива материально братву не очень балует, держит, можно сказать, впроголодь, считает – волка ноги кормят. Тут недолго и в блудняки скатиться…

Жестом показав, что сейчас вернётся, Гудок отправляется к барной стойке, и возвращается с солёными фисташками, высыпанными из пакетика на блюдце. В его отсутствие девчонки успевают высказать ряд предположений по поводу значения слова «блудняк», но уточнить истинный смысл у носителя языка не решаются.

– Так вот, – продолжает Гудок, – во всяком деле, связанном с возвратом долга, всегда найдётся масса заковыристых нюансов. И первое условие: долг этот – должен быть. То есть – существовать реально. А то сейчас все больно грамотные стали, и понимают, что если человек не должен, то требовать с него лавэ – голимый бандитизм. Хотя случается, конечно, и такое…

– А какие есть ещё нюансы? – отпив из шипучего бокала, отважно интересуется девица с медными волосами и следами кошачьих когтей на тонких запястьях.

– Остальное – по обстоятельствам. – Гудок широко улыбается – настолько, насколько позволяют непривычные к улыбке лицевые мышцы. – Разумеется, и пацан должен соответствовать. Для каждого человека есть своё особое словечко – только скажешь его, и всем сразу понятно, о ком речь. Вот Грива. Тут всё ясно – царь зверей, хозяин прайда. Или Пуля – ни прибавить, ни отнять: дурной и резкий. Или Стужа – сам сиплый, и заморозит кого хочешь. А взять, допустим, Пиночета. Ну, какой из него вымогатель? – Гудок разводит руками. – Смех один. Лицо у него доброе и такое, знаете, печальное. С таким лицом не то что коммерса в подвал тащить, но даже маты гнуть не стоит – не верят люди. То есть ругаться он ругается, но… как-то сахарно, сиропно… Клубничная душа. Если ему и удастся с кого-то бабки снять, что порой случается, – так это только потому, что народ у нас отзывчивый. Бывает, заглянешь в его грустные глаза – и рука сама в карман тянется. Говорю ему: «Иди, Пиня, на паперть». А что? Будет стоять, вздыхать – всё больше заработает, чем в банде…

Девчонки понемногу оживают – бутылка шампанского практически опустела, пузырьки придали жизни лёгкость, подружки освоились и чувствуют себя в компании Гудка уже почти что безопасно. И в самом деле – чем не приключение? Вот только бы бушлатиться не начал, дурить, фигурить, – бог весть, что от такого ждать…

– Ходят слухи о чудесах, когда, при первом подъезде к должнику, тот сам выкладывает бабки – без базара. – Гудок лущит фисташку и отправляет орешек в рот. – Но это, думаю, былины – слышали все, но мало кто в таких… м-м-м… перспективных делах участвовал. Обычно при первом подъезде от коммерса только телефон крыши получаешь. Вот, скажем, типичный случай. – Гудок вальяжно откидывается на спинку стула, под его тяжестью пронзительно скрипнувшего ножками по кафелю пола, и снова закуривает. – Едем с Пиней вымогать долг. Клиент решил обзавестись жильём, собрал денежки, принёс их в агентство по недвижимости – и говорит, мол, желаю берлогу вот на такую сумму. Агенты ему в ответ: дескать, не извольте беспокоиться, лично для вас замечательную фатеру держим – и большая, и светлая, и, главное, недорогая! Клиент слюни распустил, деньги отдал – и пошёл домой ждать счастья. Ему даже договор вручили со штемпелем. А как же – фирма солидная.

С каждой минутой Гудок всё пышнее распускает хвост. Уже не вполне понятно – вводит ли он в соблазн девчонок, выплясывая, как глухарь на току перед копалухами, свой мужественный танец, или любуется сам собой, как заколдованный цветок нарцисс.

– Ждал, ждал он эту квартиру, устал даже – а всего полгода и прошло. Раньше по десять лет ждали – и ничего, а теперь людям невтерпёж. Пришёл он к нам и плачет: «Кинули! Спасайте, люди добрые – ни денег, ни фатеры!». Стужа сжалился: ладно, мол, не скули, подъедем, посмотрим, но учти – если деньги вытащим, половина наша. Того, конечно, жмот взял за горло – и деньги вернуть хочется, и половину отдавать жалко. Стоит, жмётся. А Стужа, известное дело, как замороженный – сидит, пилочкой ноготь точит. Делать нечего: помялся клиент – и согласился. Стужа нас с Пиночетом на это дело и откомандировал.

Приподняв рюмку, Гудок чокается с девчонками – и одновременно, скосив блестящий глаз, оценивает остатки в бутылках. После чего заказывает ещё один пузырь шампанского: для петербургских цып флакон на двоих – слёзы.

– Поехали с Пиней в агентство, на Невский проспект. Что сказать? Если бы у меня, к примеру, офис был на Невском – я бы тоже не работал. Люди бы мне сами деньги приносили – даже пугать никого не надо, чисто ради престижа засылали бы… – Гудок смотрит на пустую рюмку таким противоречивым взглядом, который словно изрекает: какая прелесть эта гадость. – Заходим внутрь, осматриваемся. Ну что же, контора солидная, агентов – море. И каждый при клиенте – бумажками трясут, на калькуляторе кнопками щёлкают. Используя фактор внезапности, я немедленно хватаю директора за хобот и начинаю возить его по всему кабинету. – Гудок хлопает себя рукой по колену – руки у него большие, тяжёлые и как будто мёртвые; трудно представить, что эти руки могут сделать что-то красивое или полезное. – Директор, ясный пень, хрипит, заикается, однако удаётся разобрать осмысленное сообщение: у агентства имеется крыша. Ну что же, раз есть крыша, значит, будет тёрка…

На столе появляется вторая бутылка шампанского. Гудок тушит окурок в пепельнице, распутывает проволочную петельку мюзле, и пробка глухо выстреливает ему в массивный кулак. Шампанское, пенясь и норовя сбежать через край, течёт в бокалы.

– Приезжает, стало быть, крыша – пара молоденьких пацанов. Неохотно вникают в суть наших требований – и выдвигают свою версию событий: мол, какое-то другое агентство, связанное договором с их учреждением, не выполнило свои обязательства и не предоставило квартиру нашему клиенту. И предлагают, значит, нам ехать получать с другого, негодяйского агентства, а их добропорядочную фирму оставить в покое. На это я… м-м-м… компетентно заявляю, что нам нет никакого дела до той недобросовестной конторы, и что получать мы будем – с них. Видя нашу несгибаемость и принципиальность, пацаны чешут затылки, дают нам свои телефоны и произносят заветное «будем порешать». Вот это и называется «первый подъезд».

Девчонки с уже немного усталым вниманием во взгляде (история затянулась, и к тому же, как ни крути, она бесконечно далека от их девичьих интересов, пестрящих весенними нарядами, котятами и прикольными мальчиками) приветствуют доблестного собеседника приподнятыми бокалами, где искрят тонкие гирлянды пузырьков – перляж.

– Через неделю, так и не получив ответа, снова заглядываем к ним на Невский, – продолжает Гудок. – Директор, вспомнив наши приветливые лица, спешно вызывает крышу. Явившиеся пацаны на вид ещё моложе предыдущих. Утверждают, что они не по курсам – ни сном, ни духом и ни в зуб ногой, – а те, с которыми мы тёрли раньше, сейчас в отпуске. Ну что же, я во второй раз терпеливо излагаю суть проблемы, после чего требую принять безотлагательные меры и решить вопрос. Пацаны обещают порешать в самое ближайшее время и тоже исчезают.

Гудок с каждой рюмкой коньяка плывёт всё дальше, обманчивый интерес девиц к его героической саге кажется ему подлинным и воодушевляет. Девицы, не скрывая притворства, улыбаются уже откровенно накладными улыбками – пацанская исповедь, такая неуместная, чуждая и совсем не романтичная, тяготит их, хотя признаться в этом боязно. Гудок не замечает напряжения момента – он приятно расслаблен, он доволен собой и своим бенефисом. Как бурлак баржу, тянет он историю к финалу:

– Ещё через неделю, доведённые, так сказать, до нервного расстройства необязательностью крыши этой респектабельной шарашки, мы подтягиваем всех и врываемся в агентство, как шершни в улей. Теперь за хобот скользкого директора хватает лично Грива. Таких слов, которые он произносит в его адрес, при вас, красавицы, я повторять боюсь – да и нет их в моём небогатом словаре. Где только Грива нахватался?.. Не выдержав нашего пристального внимания, директор колется и опрометчиво упоминает о круглой сумме наличных, только что поступившей в конторский сейф. После недолгих уговоров деньги под расписку уходят к нашему клиенту-лоху… Вот такая политэкономия. Вот такой, красавицы, марксизм!

На этот раз подружки улыбаются с заметным облегчением – история дошла до точки.

– Вы по какой части учитесь? – покончив с производственной историей, интересуется Гудок.

– По филологической, – говорит та, у которой рыжие, как медь, волосы.

– Русский язык и литература, – уточняет беляночка.

– А-а-а… «Каштанка», «Отцы и дети», «Вий», – напрягая память, Гудок возносит взгляд к потолку, – «Кому на Руси жить хорошо»… Читал. – Он ненадолго задумывается. – А вот скажите мне, красавицы, в той жизни, о какой они писали… ну, там, Чуковский, Пушкин – в той жизни было место для путёвых пацанов? Таких, как я? Со всем вот этим вот… – Гудок совершает рукой неопределённый жест.

Неожиданный поворот разговора озадачивает девиц.

– Да никогда! – вдохновенно отвечает сам себе Гудок. – Не было такого! И что это значит?

– Что? – интересуется рыжая.

– Значит, они всё врали! – хохочет Гудок. – Всё врали!

В этот миг блондинка, увидев кого-то в дверях, машет рукой. К столику подходит худощавый остроносый парень с падающей на глаза русой чёлкой – лицо у него растерянное, мужественное выражение держится на нём ненадёжно, едва-едва. Он не рассчитывал увидеть здесь компанию в такой отъявленной конфигурации. Он смущён. Для честности самоотчёта он пытается понять: тревожно ли ему за себя, или за беляночку – лучшую девчонку на свете, у которой на теле рассыпаны маленькие родинки, и от этого её атласный живот походит на негатив карты звёздного неба… Да нет – за неё, конечно, за неё, какие могут быть сомнения…

Гудок добродушен – коньяк вызвал у него душевный подъём, но не озлобил, доза была правильная.

– Здоро́во, пацан, – приветствует он парня. – На Гоголя похож. – Стул скрипит ножками по кафелю, Гудок поднимается, нависает глыбой над столиком, кладёт тяжёлую ладонь парню, действительно, слегка похожему на Гоголя с портрета кисти Моллера, на плечо: – Сдаю вахту. Не подведи. Живи ярко, умри молодым. – Подмигивает девчонкам: – Ну, прощайте. Разбогатеете – не зазнавайтесь.

Он разворачивается и идёт к выходу.

…На улице – весна, дымчатое небо рассеивает солнечные брызги, лучи, пропущенные через матовую пелену, не режут и не слепят глаза. Шуршат резиной шин автомобили, гомонят стайки ярко одетых прохожих, на противоположном берегу Мойки, вода которой играет слюдяными бликами, на гранитной тумбе парапета сидит большая белая чайка. Иногда в такую благостную погоду, но чаще ночью, под густым иссиня-чёрным небом с узким золотым месяцем и россыпью драгоценных звёзд, Гудку кажется, что та жизнь, которой он живёт, – это наваждение, бред… Что в действительности её нет и быть не может. Откуда ей взяться в этом прекрасном и хрупком, как стеклянное кружево, мире? Но длится это просветление недолго – считаные мгновения.

Сейчас Гудок умиротворён и доволен, ему хорошо, ему нравится жить – от избытка чувств он насвистывает себе под нос что-то из Розенбаума.

* * *

Зимой, в декабре, Гудок попадёт на трассе «Скандинавия» в аварию – влетит по гололёду на всём ходу в трейлер. Основательно влетит – у его «девятки» срежет крышу, так что покойника из машины извлекут в два приёма: сначала тело без головы, а потом и оторванную голову.