Felicidad» – такую душевную тему задали им к сегодняшнему занятию на курсах испанского. Как в старом чёрно-белом фильме – том самом, где Штирлиц играет премудрого учителя.

Люда задумалась, она уже повидала жизнь и в фас и в профиль – ей думать полагается, а юный баламут (невыразительный – все юнцы выглядят одинаково, черты индивидуальности появляются у них годам к тридцати) в футболке с принтом черномордого Кинг-Конга обрадовался – ведь это так просто – и рассказал на своём хромающем испанском преподавателю и всем курсистам, что счастье, разумеется, это когда ты живёшь у тёплого моря в собственном доме, и у тебя дофига денег, и прикольная машина, и нет нужды работать. Про себя он ещё наверняка подумал про легкомысленных тёлочек, которых хорошо бы иметь под боком, и чтобы каждый день – новых. Но этим почему-то уже не поделился.

Следом подал голос пузатый коротыш с первой парты – сзади голова его походила на костяной шар, да и мозг в этом орехе, вероятно, тоже был совершенно лысый, – он заявил, что счастье, конечно, у каждого своё, главное, чтобы не подкачало здоровье и не было войны. Рассмешил.

Тощая девица, напоминавшая повадками то ли ящерицу, то ли стерлядку, путаясь в сложно составленных фразах, кое-как донесла до остальных, совсем как в том самом чёрно-белом фильме, что счастье – это выйти замуж по любви и нарожать детишек.

Зато Люда всех удивила: подняв глаза, сказала языком благородного Сервантеса, что счастье – чёрт знает что такое, но это точно не про деньги, комфорт и погоду. Вот, допустим, мужчина… Она вовсе не уверена, что для мужчины война – это плохо. Возможно, солдатом в пылу сражения за то, что ему дорого и чем он никогда не поступится, он был бы больше счастлив, чем сидя здесь, на курсах испанского, или в пляжном кафе со стаканом мохито.

На лице баламута тотчас отразилось: нет, ну не дура ли?

Вот такая она, Люда – прямая и резкая. Когда ей говорят, что надо, наверно, иной раз помягче, она отвечает:

– Не люблю белых и пушистых.

– Почему?

– Напоминают плесень.

* * *

Люде некогда ходить по гостям. В будни у неё работа и два раза в неделю – курсы испанского (зачем он нужен, она не очень понимает; просто нравится). Да и дочь уже окончила седьмой класс – возраст такой, что за девицей только глаз да глаз. Дочь Люда воспитывает трудом и лаской, дома у неё – ни помады, ни пудры, но волосы у обеих всегда блестят и благоухают облепихой, а ногти вычищены и розовеют собственной кровью. Пока что, хвала небесам, дочь во всём хочет равняться на мать – сильную, стройную, гордую… И в выходные тоже не до гостей – Люда с дочерью на даче в Клеверном. Когда её спрашивают: «Клеверное? Где это?» – она отвечает, мол, как же так? Вы что, не знаете, что рай находится в посёлке Клеверное Выборгского района Ленинградской области, отмеченном благодатью и обилием живописных видов? Там озеро, где хочется купаться до синевы, там кузнечики звенят, как рассыпанный на мраморных ступенях бисер, там юный ветер стоит в волосах и выдувает из глаз слёзы, там трава в лесу усыпана лепестками отцветшей куманики, словно рыбьей чешуёй, и сосновый воздух там до того вкусен, что лёгким хочется развернуться гармошкой, чтобы дышать по-настоящему – так, как они ещё никогда не дышали. Когда в Клеверном наступает лето, преподаватель живописи из Академии, живущий по соседству, поворачивает на веранде лицом к стене холсты со своей голой женой и обращается к пейзажу. А пчёлы? Пчёлы там размером с кулак, и за мёдом летают с вёдрами…

Если Серафиме всё-таки удалось заманить Люду к себе в гости, то только потому, что Серафима живёт в том же доме, подъезд через двор, и самой Люде уж очень хочется взглянуть на её двоюродную сестру Диану – нынешнюю жену Кольчугина и новую секретаршу генерального, сидящего в главном корпусе, где Люде делать нечего. Чего только про эту Диану не поют! Будто без шоколадки мимо неё никто не ходит, будто записки мужу и сыну она пишет пальцем на пыльной крышке пианино, намекая, что мужчины плохо следят за домом, и будто ему, мужу, она, это самое… изменяет. О последнем говорится обиняками, стыдливыми намёками – Кольчугина все уважают.

Безоглядно верить слухам Люда не привыкла, она любит всё сама попробовать на зуб и оценить собственным разумением, благо на то есть и силы, и упорство – красит террасу на даче она лучше всяких маляров, нож её на кухне стучит по разделочной доске расторопней, чем у любого шеф-повара, и уж если ей попадёт в руки гжельский молочник или чайник с кобальтовой сеткой, то она погрузится в литературу, от корки до корки изучит вопрос и перескажет дочери, чтобы та тоже уважала и берегла эти породистые вещи. Всё в жизни она привыкла делать добротно и качественно, даже ошибки.

Перед тем, как отправиться в гости, Люда заходит в обувной магазин. Она смотрит на аккуратные кремовые туфельки, такие лаконичные, похожие на благородный десерт, и сердце её замирает, вздрагивает и вновь замирает, как в ту пору, когда она была влюблена в Кольчугина. Впрочем, теперь она застрахована от разочарования: она уже держит туфли в руках и даже их примерила – лодочки прекрасно сидят, безупречно смотрятся в зеркале и уютны, как домашние тапочки.

Серафима отмечает семнадцатилетие сына, и по заведённой ею традиции на столе стоит семнадцать бутылок шампанского. Диана не пришла, и, хотя в гостях вкусно и весело (молодые, прихватив часть бутылок, шумят под музыку в соседней комнате, где сдвинули к стене стол и стулья – и пола стало много, а взрослые болтают, время от времени отвлекаясь на телевизор, где эксперты гоняют туда-сюда политический воздух), Люда жалеет о потерянном времени.

Однако перед самым чаем появляется Диана. Застывает в дверном проёме, давая возможность собой полюбоваться. Мужские взоры, разумеется, обращены в её сторону. Золото не нуждается в позолоте – платье на ней отменное, но без вызова, и туфельки хороши, но не лучше, чем у Люды. Вот только смелость её причёски, с каким-то специально взбитым хохолком, довольно вопиющая, и поза с поданным вперёд низом живота Люде тоже не нравится.

Тем не менее, Люда чуть сдвигается, и Диана садится на стул рядом с ней. Правую руку с тремя сияющими перстнями Диана забывает на столе, другой расправляет салфетку на коленях, одновременно сердечно улыбаясь и вникая в здоровье и житейские дела гостей. «Актриса», – сразу понимает Люда. По высокой мерке – так, ничего особенного, вот только цвет лица… Чудо! Ей тридцать пять или чуть больше, а шея, щёки, губы – словно у младенца, и нигде ни морщинки. И ещё глаза… жёлто-зелёные, как у кошки; упаси бог с такой сцепиться.

Однако разговор у них складывается самый простой, женский.

– Кольчугин не придёт? – интересуется Люда.

– Вы знаете моего Кольчугина?

– Он мой бывший начальник. А в прошлом… был и кавалером.

– Да что вы! Тогда поцелуемся…

– Считаете, нас это роднит?

– Вот именно. А после можно будет и на «ты»…

Женщины осторожно, в одно касание, целуются.

– И кто кого бросил? – Диана трогает бокал – и муж Серафимы наливает ей шампанское.

– Представь, я! – В глазах у Люды смесь удивления и азарта. – Приехал мой строгий и неотразимый муж, узнал и… – Она взмахивает ладонью, будто отгоняя наваждение. – Словом, я бросила Кольчугина, а потом муж бросил меня с дочкой. – Люда на несколько мгновений замолкает. – А вы хорошо живёте с ним?

– С Кольчугиным?

– С Кольчугиным.

– С Кольчугиным я страдаю! – Диана смеётся. – Не пьёт, не курит и… даже, как видишь, не ходит в гости. Машину водит не быстрее ста десяти. Я ему: почему тащимся? А он: Дианочка, ангел-хранитель летает со скоростью сто десять – зачем же рисковать? Не человек, а невозможный плюс!

– И это минус?

– Вот! Вот именно! – Диана рада, что находит понимание.

Тут Серафима, глядя на початую бутылку, обращается не к кому-то отдельно, а ко всем сидящим за столом сразу: мол, скажите, что ли, какой-нибудь достойный и душевный тост – надо допивать шампанское, нельзя же оставлять его открытым. А между тем, за новорождённого уже пили, и за родителей его, и за женщин, и за победу, и за мир… Тогда над притихшим столом поднимается Люда с бокалом:

– За мужчин! – и поясняет: – Только теперь, когда уже – что тут скрывать – давно за тридцать… Когда я много повидала в жизни, я поняла, что они, мужчины… Нет, они, конечно, порождение бездны, они наши заклятые враги, но при этом… Знаете, несмотря ни на что, они чище нас! – Мужчины, оживившись, радостно хлопают в ладоши. – Даже этот их мат, прошу прощения за грубое слово, – он для меня, если, конечно, они не злятся… ну, точно птичий щебет. Слышали, наверно: кто за рулём не матерится, тот за дорогой не следит. Понятно, да? Что я хочу сказать… Мы – женщины, на нас все грехи написаны, как бы прекрасный пол тут ни славословили. Потому что мы живём не головой – горячей кровью, сердцем, нежностью… А мужчины как были, так и остались… сами по себе – потому они нас и бесят, но мы, хоть часто и командуем в семье, всё равно живём лишь ими. Словом, мужчины, дай бог здоровья вам и сил! На созидание, на сокрушение врага, ну, и на нас, чертовок, чтоб осталось!

Люда поднимает бокал, но Диана удерживает её руку.

– Не пей! – Шёпот её горяч. – Ну, за кого ты пьёшь? Кого жалеешь? Посмотри на них, – она обводит взглядом мужскую часть стола. – Что это? Что у них с глазами?.. Нет, это не глаза – простокваша! У нас есть своё… Есть своё и у них, но… наше лучше. Понимаешь?

Похоже, Диана гордячка и умеет презирать людей без причины. «Влюблённые в себя не знают ревности, – думает Люда, и тут же, ведя внутренний спор, возражает: – Нет, знают. Очень даже знают. Если украсть у них внимание – присвоить или переключить на другого…»

Когда Люда решает что-то сделать, её остановить нельзя. Диана вслед за ней залпом выпивает шампанское и лёгким движением просит кого-то, кто успеет первым, наполнить бокал снова.

– А-у! Товарищи дорогие! – Диана решительно берёт слово. – А я пью… Вот за эту неразумную традицию – с шампанским! Как я люблю неразумное! Боже мой, как нравится мне неразумное и… не-це-ле-со-об-раз-ное! Шампанское – рекой!.. Пусть неразумно, но… красиво!

Диана снова осушает бокал и облизывает свежие губы острым розовым язычком, после чего принимается за торт – бисквитный, со взбитыми сливками и фруктами.

– Я иной раз, – негромко говорит она Люде, – как вожжа дёрнет, дурочку включаю и бред несу. Так, на всякий случай. Накручу, напутаю – чёрта с два кто поймёт. Иногда даже в рифму, стихами… Поэтому ты меня не напрямую, ты меня между слов слушай. Не надо, чтоб всем понятно было.

Бокалы опустели. Чай – не шампанское, за столом образовалась пустота. Съев кусок торта, Диана трогает Люду за плечо:

– Положи мне ещё, пожалуйста… Сама-то – что как мышь скребёшь? Зря… Не торт – волшебство неземное! Как я люблю взбитые сливки! Неразумное – и взбитые сливки! Что? Ну что ты на меня так смотришь? Я в форме, мне не повредит – пожалуй, и третий попрошу… – Диана с улыбкой оглаживает ладонями бока.

«Эх, Кольчугин, Кольчугин…» – вздыхает мысленно Люда. Она решает неприметно уйти – тихонько, не прощаясь, – но только подходит в прихожей к двери, как за спиной раздаётся голос Дианы:

– Подожди, я с тобой!..

* * *

Оказавшись на Загородном, они направляются в сторону Звенигородской. В окнах домов горит свет, прохожие веселы и смеются, многие одеты ярко. Поздний май, в сквере напротив кондитерского магазина при ресторане «Тройка» (торт, конечно же, оттуда) в светлых сумерках пенится сирень. На садовой скамье под кустом чубушника сидит сухой старик с пергаментным лицом и, держа трость между колен, свистит, как птичка. Из окон джаз-филармонии ему вторит визгливый саксофон – звук рассыпчатый и словно бы блестит искрой. «А ведь идёт война, – думает Люда. – Неужели несчастья воодушевляют людей так же, как и желанные праздники? Неужели из боли, страданий и смерти тоже может родиться что-то приглядное?» Недалеко, похоже, над Канонерским островом, или чуть дальше, над Кронштадтом, где гуляют балтийские ветра, густеет иссиня-лиловая туча, внутри которой, бархатисто грассируя, что-то бормочет сердитый гром.

На улице непонятно почему Люде снова становится легко с Дианой. Она чувствует себя так, будто только вышла из душа и, чистая, стоит на тёплом ветру, любя всё человечество.

– Весной, – говорит Диана, – при первом громе надо поваляться на земле, чтобы не болела спина. Так бабушка учила.

Сзади, со стороны Владимирской площади, катится густой, круглый колокольный звон.

– Красиво, – говорит Диана и тут же интересуется: – Что для тебя храм?

– Место, где я говорю с Богом. – Совсем недавно Люде было грустно, а теперь она радуется неизвестно чему, ей хорошо. – Одно из мест. Главное место.

– Ты мне нравишься! – просто объявляет Диана, и так же искренне продолжает: – Какой вечер! Какой чудный вечер! Почему бы нам не выпить по бокалу мартини? Пусть нам откроют бутылку с праздником! Кто мы такие, чтобы отказывать себе в этом удовольствии?

Неподалёку, на Звенигородской улице, в громадине доходного дома графини Стенбок-Фермор, есть рюмочная «Дружба»; они решают заглянуть туда.

Вечер тёплый, но не душный, а туча и вовсе обещает принести прохладу. Проходя мимо знакомого здания, того, что высится напротив, через проспект – на углу Загородного и Бородинской, – Люда в сладкой печали скользит взглядом по окнам третьего этажа, смотрящим на Бородинскую улицу. Она помнит этот дом, помнит изнутри и снаружи, она бывала тут не раз…

– Во-о-он мои окна! – протягивает руку Диана. – Вон там, на третьем этаже. Горят… Не спит Кольчугин, ждёт меня. Пусть подождёт…

– А почему он не звонит?

– Знает, что я у Серафимы, на дне рождения племянника. – Диана встряхивает хохолком в причёске. – Я, грешным делом, часто так – вечерами с подружками, по гостям… Домой не тянет. Тяжело. Извёл он меня своей любовью и заботой – давит. Как учитель, всё запятые расставляет. Объелась. До оскомины…

Слова эти жалят Люду в самое сердце. Она слушает – и не понимает: что у них общего? Что? Почему он выбрал именно их? Зачем это?

– Любишь жизнь? – с внимательной улыбкой спрашивает Люда.

– Вольную? Люблю.

– А за что ты её любишь?

– Ну-у-у как же… – на миг задумывается Диана, и начинает один за другим загибать пальцы: – В ней есть свобода, чтобы выбирать, желание, чтобы действовать, и смелость, чтобы любить.

– А ещё есть война, чтобы убивать, жалость, чтобы лгать, и зависть – мать предательства.

В «Дружбе», сидя на лавке за деревянным столом возле большого полукруглого окна с видом на станцию метро «Звенигородская», они выпивают по два бокала мартини, и Люда, немея от собственной отваги, внезапно принимает сумасбродное приглашение Дианы. Зачем? Какой в этом смысл? Она утешает себя соображением, что если уместен такой вопрос, то и вопрос «в чём смысл смысла?» уместен тоже.

* * *

– Ты посмотри, кого я привела! – Диана за руку вводит Люду на кухню, где с хищным шипением скворчит на сковороде масло; на часах без четверти одиннадцать.

– Люда… – Голос Кольчугина невозмутим, но улыбка бледна.

Немного поспешно он снова обращает взгляд к плите, где жарится на ребристой гриль-сковороде индейка.

Невольно Люда отмечает, что Кольчугин и в домашней обстановке до сих пор – орёл: спортивный костюм не плотно, с запасом облегает поджарую фигуру, и за плитой он стоит уверенно, как имеющий право – кто не имеет, того видно сразу, как новичка на льду, только вставшего на фигурки.

– И где же ты гуляешь? – Люда улавливает в голосе Кольчугина предательский трепет. – Всё-таки сын больной…

Диана прерывает упрёки мужа томным поцелуем, немного нарочитым – напоказ.

– Кольчугин… Напои нас чаем. А я покажу Людмиле наше царство…

– Эка невидаль… – С усмешкой Кольчугин пускает из крана в чайник тугую струю.

Диана приоткрывает дверь в детскую, где в постели с обвязанным шарфом горлом лежит её шестилетний сын, машет ему, почему-то не спящему, в приветствии рукой, и ведёт Люду в святая святых – в спальню. Здесь огромную кровать застилает оливковое покрывало, на спинке стула у туалетного столика висит халат с райскими птицами, а кружевная занавеска откинута за приоткрытую балконную дверь, откуда уже тянет грозовой свежестью. Диана включает ночник, и комнату заполняет красный полумрак… Люде становится не по себе, она спешит в гостиную, где у одной стены стоит пианино, на котором не видно ни пылинки, другую стену, над диваном, закрывает узорчатый туркменский ковёр, и ещё один, тоже туркменский, лежит на полу, заглушая шаги и мягко пружиня под ногами. Ковры ей знакомы, и пианино, а вот узкий стеклянный шкаф-витрина – это что-то новое. Все пять этажей витрины занимают крошечные кувшинчики мал мала меньше – размером с мизинец, с грецкий орех, с напёрсток…

– Собираю по миру, – объясняет Диана. – Кто-то магнитики на холодильник, а я – вот… Разглядываешь – и вспоминаешь, где была.

Далёкий голос Кольчугина извещает, что чай готов.

Остановившись в дверях кухни, Люда наконец детально рассматривает обстановку. Тут всё изменилось – она помнит эту кухню другой.

– Надо же… Я бы не догадалась повесить занавеску прямо в оконном проёме, – признаётся Люда. – Уютно… И пространства словно бы сделалось больше. – Кольчугин улыбается своим тапочкам. – И плитка на полу интересно положена – в диагональ. – Люда проводит носком кремовой туфельки по терракотовой плитке с бежевой затиркой в швах, и тут догадывается: – Сам?! И это – сам? – Поднимает глаза к светильнику под потолком, сделанному из лакированной коряги.

– Кольчугин всё делает сам! – Диана обволакивает мужа медовым взглядом. – Сам машину моет, сам плитку кладёт, сам капусту квасит…

Люда садится на стул у круглого кухонного стола на массивной ноге и задумчиво смотрит в спину Кольчугина, колдующего возле плиты. «Наверное, он ждал её, и ничего без неё не ел, – думает Люда. – А она – по гостям… Господи, да он же голодный!..»

– Индейку будете? – Кольчугин отрывается от плиты и смотрит на Диану. – Достань горошек.

Люда сыта, в Диане – три куска торта со взбитыми сливками. До индейки ли? На просьбу мужа хозяйка не реагирует.

– Ну как хотите.

Кольчугин сам достаёт из холодильника банку зелёного горошка, кладёт себе на тарелку индейку, садится к ним за стол и, склонив голову, ест. Под расстёгнутой спортивной курткой видна клетчатая рубашка, пуговицы на которой сплошь неправильные – с двумя дырочками. Видимо, какая-то из родных пуговиц в своё время оторвалась, и, чтобы не было разносортицы, Диана в приступе домовитости перешила все. Как хорошая хозяйка, Люда знает, что пуговицы с двумя дырочками – женские, а с четырьмя – мужские. На блузку надо пришивать двудырчатые, а на мужскую рубашку – четырёх…

Люде нестерпимо жалко Кольчугина, ей хочется встать и уйти прочь: так неловко она чувствует себя здесь, на этой совсем теперь чужой для неё кухне. Но Диана уже наливает чай в тонкие фарфоровые чашки. «Плюй на ближнего и царствуй! – гневно закипает Люда. – А я – всю жизнь как ломовая лошадь! Проучить бы её, отнять Кольчугина… Да разве у такой сахарной отнимешь?»

– Как чувствует себя Илюша? – мимоходом интересуется Диана здоровьем сына и, не дожидаясь ответа, восклицает: – Когда отвяжется от нас эта ангина!..

Она закуривает, держа сигарету в тонких, унизанных перстнями пальцах, и выдыхает в потолок белое облачко.

– Не надо бы, – говорит Кольчугин. – Дым в детскую идёт.

– Господи, как я от вас устала! – закатывает кошачьи глаза Диана.

Этого Люда уже не выдерживает.

– Кольчугин, – она смотрит на хозяина с холодной улыбкой, – ты не представляешь, какой это ужас – быть женщиной! Какой тяжкий труд! Не всем это открыто. Даже мы, женщины, не всегда осознаём…

– Что? – Дианину усталость словно сдувает ветром.

– …свой изъян.

– Да ладно! – Диана взмахивает рукой. – Мы совершенны и… непринуждённы.

– Вот именно. А по-хорошему, надо избавиться от бремени непринуждённости – признать свою зависимость и сделаться свободной. Не напоказ – по-настоящему свободной.

– Как это?

– А вот так! – Люда театрально складывает ладони на груди. – Любимый, я так нуждаюсь в тебе… я очень в тебе нуждаюсь! Приди, я зову тебя, вся моя природа зовёт тебя – я цвету для тебя! Приди, я здесь, я твоя – бери и владей мной!

Кольчугин поднимает от тарелки заинтересованный взгляд.

– Вот что ждёт мужчина от женщины! – Глаза Люды горят, мысль оживлена вдохновением. – И эту истину неплохо бы усвоить каждой. Потому что быть такой – естественно для женщины. Служить мужчине – естественно для женщины… При этом, конечно, не роняя своё достоинство. Такая женщина всегда будет с мужчиной. А те, кто шалеет от слов «независимость» и «равенство», всегда будут одиноки. И не потому, что они самодостаточны. А потому, что они недостаточны, – Люда помечает голосом соответствующее выделение. – Они просто не готовы к тому, чтобы быть женщиной.

– Но почему? – Диана забывает про сигарету в пепельнице. – Не понимаю…

– Потому что они неспособны стать зависимыми. Что неясно? Нужно иметь очень много силы внутри, чтобы принять эту зависимость – и остаться свободной! – Люда уже не говорит – проповедует. – Почувствуйте это, женщины, почувствуйте это!. Независимость – вздор, околесица, нелепость. Если женщина независима… она независима в первую очередь от своей природы, от земли. Она бесплодна и никому не интересна. Независимая женщина превращается в стерву, в чучело сильной женщины – это просто голодная неудовлетворённая сука, и больше никто!

Диана хочет возразить, но после этих слов немеет.

– Учитесь, дорогие мои, – продолжает Люда. – Учитесь быть зависимыми. Дайте себе почувствовать землю, собственное тело, дайте почувствовать счастье покорности своему мужчине – что может быть естественнее? Не пытайтесь делать вид, что вы самостоятельны, потому что это – чепуха и неправда! Ведь даже наше время… мужское и женское время… течёт по-разному. Женское – это цикл, оборот стрелки на циферблате. Мужское – луч, вектор. Лучу обязательно нужна точка. Ведь так в геометрии? Дело женщины – сделаться точкой для мужчины. Когда он обретёт свою точку, он станет лучом, станет великим. В этом наше призвание. А пока мужчина не обрёл свою точку, он и сам – никто, пустоцвет… Без своей точки – он не узна́ет ни славы, ни фанфар, ни приступов народной страсти. И его, такого несуразного, жалко…

Люда замолкает. Диана и Кольчугин тоже молчат. Сигарета в пепельнице истлела до фильтра, кусок недоеденной индейки в окружении холодного зелёного горошка скучает в тарелке.

– Кольчугин, – наконец говорит Люда, – спасибо за гостеприимство. Прямо душой отдохнула, ей-богу. В каждом доме хозяйка командует, а здесь – настоящий глава семьи. Просто образцово-показательный. К вам экскурсии водить можно – эталон… Чёрт побери, в морге веселее! Когда тебе, Кольчугин, от такой жизни тошно станет, приходи ко мне. Я тебя чаем напою…

Диана слушает Люду с открытым ртом. Люда и сама удивлена: ну вот, снесла курочка яичко… Что случилось? Почему её понесло? Она не понимает. Может, потому, что гроза совсем близко, и гром уже гремит не в шутку? Или потому, что к следующему занятию на курсах испанского ей следовало подготовиться по теме «Corrida de toros»?

* * *

Через две недели, часу в девятом вечера, к Люде без звонка приходит Кольчугин. Синий пиджак, застёгнутый на верхнюю пуговицу, сообщает ему деловой и вместе с тем непринуждённый вид. Дочь Люды в раю – на даче в Клеверном; уже начались летние каникулы.

– Приглашала… – Гость достаёт из пакета бутылку коньяка. – Ну вот, явился.

– Ага, – говорит Люда. – И принёс мужской стеклянный торт.

Несмотря на внешнюю невозмутимость, она растеряна. Проводит Кольчугина в комнату, усаживает на диван. Тот осматривается; тоже, должно быть, сверяясь с воспоминаниями, и удовлетворённо отмечая, что здесь мало что изменилось.

– С работы?

– Из дома. – Кольчугин смотрит в пол. – Пришёл, а там – никого. Диана с сыном в Евпатории.

– Ты пойми, я без всяких… – Люда запинается, нужные слова не идут ей в голову. – Просто не утерпела. Больно смотреть. Ведь не чужие… Борщ будешь?

– Буду.

Она спешит на кухню, чтобы разогреть борщ и быстро собрать что-нибудь на стол. Нарезает колбасу, сыр, открывает шпроты, достаёт рюмки… Кольчугин наливает коньяк.

– А что твой… бывший? – Он смущён. – Обратно не просился?

– Просился.

– И?

– Я битую посуду не склеиваю. Живу одна с дочерью, как вдовствующая королева…

«А что же я теперь делаю? – лихорадочно соображает Люда. – Разве не склеиваю? Или… наоборот – вдребезги?» Но эта мысль занимает её недолго – ликующее огненное знание, что Диана сокрушена, ослепительной вспышкой разливается в её голове и выжигает все посторонние тревоги: соображения про сложный возраст дочери, про то, что некоторые женщины за годы съедают чудовищное количество помады, про жизнь, которая проходит так быстро, что не успеваешь понять, куда она ведёт, про войну, из раза в раз свидетельствующую о несовершенстве мира и сопровождающую человека всюду и всегда… Всё это сейчас стёрто. Всё, кроме одного: она не потерпит в своём доме на Бородинской этих дурацких лилипутских кувшинчиков. Нет и нет. Не потерпит. Никогда.

Люду наполняет покой, она словно осознаёт непреложную истину: даже если план «а» не сработает, у неё в запасе ещё тридцать две буквы.