Накануне творческой встречи, назначенной на эту декабрьскую пятницу, Дворянский почувствовал, что совершенно не хочет туда ехать. Не то чтобы каприз удивил внезапностью и явился для него новостью, нет, – Дворянский всякий раз испытывал нечто подобное перед тем, как ему предстояло выступать на публике. Своего рода пейрафобия, проявлявшаяся, впрочем, в довольно лёгкой форме, хотя и с некоторым обременением – сопутствующим страхом перед переменами, особенно такими, которые заявляют о себе, что они перемены к лучшему. Но в этот раз чувство было острее: Дворянский даже решил объявить организаторам, что заболел, подобрав подходящий к сезону короткий и убедительный диагноз – ангина. Открыв ноутбук, он набросал растрёпанное письмо, какое мог бы написать изнурённый недугом и огорчённый отменой долгожданного события больной человек. Однако, закончив послание, понял, что у него не хватит духу его отправить. Только после этого он смирился с неизбежным. В конце концов, после выступления ему, как правило, выдавался конверт с небольшим, но ни в коем случае не лишним гонораром.

Теперь Дворянский летел на своей «Гранте» по КАДу, погружаясь в сладкие мечты о жизни простой и спокойной, без дерзновений. Подспудно, однако, догадываясь, что такая жизнь выглядит для него привлекательной именно в силу того, что недостижима. Увязни он в ней, такой уютной, лишённой увлечений и удивления, – завянет от тоски. Впрочем, что ни воображай, а бо́льшая часть жизни уже бесповоротно осталась за плечами… Пружинка, которую завели в нём шестьдесят семь лет назад, заметно ослабла и, похоже, двигала механизм на пределе сил. Да, собственно, он всё уже исполнил: холст дописан, суетливое стремление продолжить, добавить новый завиток к судьбе – всё равно что красить по раме. Он дожил до возраста, когда уже поздно что-то менять… Прогоняя эту неприятную мысль, Дворянский стал вспоминать себя молодым: пока память ещё позволяет тебе окунуться в собственную молодость, смерть не пугает и не кажется столь близкой и неизбежной. Он был страстный человек, с горячей кровью, и тяжко болел каждой своей новой влюблённостью – бессонные ночи, тревожные фантазии, сбои сердцебиения… Если задуматься, то получается, что самый цветущий отрезок своей жизни он провёл в лихорадке, а это никак не могло быть полезно для здоровья. Но он не жалел об этом – те, кто подобного не испытал, не знают, что потеряли.

В декабре небеса в Петербурге темнеют рано, и в сгустившихся сумерках пространство становится призрачным. Свернув с кольцевой на Ораниенбаумский проспект, в этом месте выглядевший как проложенное в заснеженном лесу шоссе, Дворянский увидел впереди в свете фар лежащую поперёк дороги массивную угловато-объёмную, похожую на брусок размером с вагон, тень. Фура! Перевернулась и закрыла обе полосы… Дворянский резко ударил по тормозам. Машину повело; он рефлекторно – вправо, влево – выкручивал руль, чтобы не дать ей уйти в занос, шипованная резина, прогрызая лёгкую наледь, с хрустом скребла асфальт…

«Гранта» ещё не остановилась, когда Дворянский сообразил, что обознался: дорога была пуста – то, что он принял за фуру, оказалось всего лишь упавшей на шоссе тенью. Возможно, виновником наваждения было не только неверное освещение, но и то обстоятельство, что в прошлом году ему не вполне удачно удалили катаракту на левом глазу – в сумерках искусственный хрусталик был склонен к оптическим фокусам: причудливо преломлял скупой свет, то удваивая предметы, то размывая картинку, то отбрасывая яркую радугу.

Ехавшая следом машина тоже резко, с подвизгом затормозила, и её водитель, медленно обгоняя наконец замершую на обочине «Гранту», строго, с мрачным значением посмотрел на Дворянского. Но тот был настолько ошарашен, что даже не устыдился. Скорее, он испытывал недоумение, как человек, которого обвиняют в каком-то прегрешении, в то время как он понятия не имеет, о чём речь.

Дворянский заметил, что у него дрожат руки. Ужас. Тело – это сложное органическое единство, и душа в нём держится лишь при условии полного доверия частей друг другу; то, что позволили себе его глаза, нельзя было расценить иначе как вероломное предательство.

Дворянский простоял на обочине минуты три, размышляя о возможности повторных сюрпризов, прежде чем решился снова завести мотор.

* * *

Пришибленный случившимся и смиренно следующий указаниям заботливого женского голоса яндекс-навигатора, Дворянский в конце концов добрался в былую вотчину светлейшего князя Меншикова, где в Центральной районной библиотеке ему предстояло рассказывать читателям о своих литературных достижениях, зачитывать отрывки из книг и отвечать на вопросы публики, отчаянно демонстрируя претензию на остроумие. Всё это его тяготило. Нет, Дворянский был довольно остроумен, но он никогда никого не смешил намеренно – его не увлекала эта ничтожная задача. Он остроумно мыслил, и, когда был на кураже, веселье зарождалось в его речи само собой, без специальных усилий… По просьбе организаторов («Надо бы в афише обозначить тему…») Дворянский придумал для мероприятия туманное название: «Воля автора: немыслимое и его границы».

Когда он припарковал машину у библиотеки, до выступления оставалось минут двадцать. Воздух, казалось, слегка потрескивал от окрепшего морозца. Редкие снежинки, падая с чёрного зимнего неба, в свете фонарей вальсировали и выделывали пируэты. Щёки при порыве ветра чуть пощипывало – так здоровая русская зима одаривала Дворянского бодростью и задором.

На стеклянной двери изнутри красовалась прилепленная скотчем афиша, извещавшая посетителей и случайных прохожих о литературном вечере; фотография писателя двадцатилетней давности была позаимствована в интернете. Ну вот: люди старались, искали информацию о нём, изобретали афишу, а он, малодушный, хотел сказаться жертвой ангины… Ослепительно бодрый и до звона решительный Дворянский толкнул дверь и вошёл в холл.

Посередине холла кошка черепахового окраса, по-балетному вытянув заднюю лапу, вылизывала меховые панталоны. За стойкой, напоминавшей даже не гостиничный, а скорее больничный ресепшн, сидела дама лет сорока пяти с пышной, намертво зафиксированной лаком, египетских трудов причёской и внимательно смотрела в мерцающий монитор.

Дворянский представился.

– Надо же! – удивилась библиотечная дама, рассеянно оглядывая гостя. – Я бы не узнала. На фотографии вы без бороды.

– Отросла по дороге, – объяснил Дворянский; неожиданное приветствие не слишком его воодушевило, скорее озадачило.

Он и без неуместной реплики знал, что́ приобрёл за то время, которое отделяло его нынешнего от того, кто был изображён на афише, – морщины, мешки под глазами, дряблую кожу на шее, безнадёжную седину…

Дама оказалась заместителем директора библиотеки, звали её Светланой; ей поручено вести встречу, поскольку сама директор, местная покровительница всего изящного и прекрасного, по семейным обстоятельствам отсутствует.

– Она так хотела остаться, представить вас, послушать ваше выступление! Но – никак… Совсем никак… – вздохнула Светлана, и её причёска колыхнулась. – А люди собираются. Уже половина зала. И всё подходят…

– Не угостите чашкой кофе? – поинтересовался Дворянский, чувствуя, что морозный задор покидает его – не мешало бы вновь взбодриться после дорожных впечатлений.

– Разумеется, – поспешила выбраться из-за стойки Светлана. – Пройдёмте…

Она отвела гостя в небольшой кабинет, где одарила плечиками для куртки, указав перламутровым с блёстками ноготком на вешалку. Потом включила электрический чайник, подала ему чашку на блюдце, корзинку с печеньем, вазу с мандаринами, после чего извлекла из шкафчика порционный пакетик растворимого кофе и сахарницу. Растворимый кофе Дворянский не пил примерно с тех времён, из которых, как из замуравевшего склепа, была извлечена фотография для афиши, однако делать было нечего.

Зато мандарины оказались душистые, пусть и слегка рыхлые – в просторных оранжевых мундирах не по размеру.

* * *

Пройдя по коридору в зал, Дворянский вместе с ведущей сели за отдельно стоящий стол, на котором расположились пластиковая бутылка с водой и бумажный стаканчик. Рядом со столом возвышалась узкая витрина, куда библиотечные работники поместили, вероятно, все его публикации, имеющиеся в здешних закромах: два старинных номера журнала «Знамя», где были напечатаны его повесть и эссе, сборник рассказов из нулевых и тех же времён роман – не очень удачная попытка попробовать себя в жанре ретро-детектива: великие князья, таинственные артефакты, исчезающие трупы, проницательный сыщик, прекрасная дева-медиум – словом, весь букет.

Зал, ограниченный книжными стеллажами, был не из самых великих, и тем не менее публики, к удивлению Дворянского, собралось порядочно. Он нашёл в этом удовлетворение и даже повод для скромной гордости – обычно подобные встречи проходили в присутствии самих библиотечных работников, какого-нибудь сумасшедшего местного поэта и двух-трёх случайных читателей.

После того, как ведущая представила гостя и монотонно, без единой паузы, зачитала по распечатке список опубликованных им книг, попутно упоминая о попадании той или другой в лонг-лист какой-нибудь литературной премии (список оказался довольно длинным), Дворянский, чтобы развеять сгустившуюся канцелярскую тоску, позволил себе извлечь из арсенала домашних заготовок скромную апологию:

– Природа, друзья мои, избыточна в желании сохранить созданные ею формы жизни. Да-да, она расточительна в любви. Отсюда облака пыльцы, в массе своей не добирающейся до желанного пестика и оседающей мутной плёнкой в прудах и лужах. Отсюда миллионы икринок, из которых лишь считаные обратятся во взрослых рыб. А поскольку искусство подражает природе в её выдумках, то понятно излишество и в творчестве. В творчестве художника. В широком смысле художника, – на всякий случай пояснил он. – Кто прочтёт и осмыслит тридцать томов сочинений? Редкий уникум. Но автор не виноват. Он творит с избытком, через край, потому что… так ему заповедала природа. Много ли дошло до нас сквозь превратности времён из воистину огромного античного наследия? То-то и оно. Считаные рыбы.

После этого заявления Дворянский без лишних церемоний нацепил на нос очки (на правом глазу у него был небольшой минус – очки синхронизировали ближнее зрение) и приступил к чтению.

Чтобы обозначить вектор немыслимого, начал с небольшого раннего рассказа, где речь шла о человеке, который однажды ни с того ни с сего овладел речью бабочек. Он разговаривал с ними на языке танца – двигал ладонями, сложенными, как крылья. И всё бы хорошо, но как-то раз он так заспорил о вреде ласточек с крапивницей, что нечаянно раздавил её. Потом, выдержав положенный траур, он заговорил на языке усиков, в качестве которых использовал указательный и средний пальцы, – но бабочки больше не хотели его понимать, а улитки – обижались: им казалось, что коварный собеседник таким образом заманивает их в ведёрко с керосином…

Вслед за рассказом Дворянский прочитал эссе про одного малоизвестного писателя-эмигранта первой волны, который, казалось, больше уже был не способен тосковать по зачёркнутой Родине, боялся даже подумать, что она по-прежнему существует. Но она существовала – его зачёркнутая, несмиримая, бунтующая уже самим фактом своего незабвения Родина…

Потом Дворянский прочитал главу из последнего романа, повествующую о человеке, которому средства не позволяли разбить вокруг дома роскошный сад, уподобив его совершенство Вселенной. Впрочем, дом и без того стоял в довольно живописном месте, и богатство естественных красот заменяло излишества и ухищрения искусственно украшенной местности. Тем более что в окрестностях располагалась берёзовая роща, где в кронах деревьев гнездились падшие ангелы. Таковы были и внутренности его дома: не мода, но старина, не роскошь, но вкус и опрятность – в той мере, в какой этого возможно было достичь при скромном доходе…

Чем дальше Дворянский читал, тем яснее понимал, что выходит у него нехорошо. Определённо он был сегодня не в ударе – запинался, частил, несколько раз прочищал горло, после чего смачивал его глотком воды из бумажного стаканчика. С задних рядов кто-то пробасил: «Громче. Не слышно». Не удивительно: помимо дикции чтеца, хорошей слышимости мешало и то, что многие зрители в зале, окутанные сладостной паутиной сплетен, вполголоса разговаривали между собой, делясь какими-то свежими новостями. Кроме того, часть публики была увлечена своими телефонами и вовсе не поднимала глаз на выступавшего. Сообщения в чатах, лайки и смайлики метались по залу как незримые вихри, так что Дворянскому казалось, будто он ощущает эти электронные дуновения в своих седых волосах. Никто не реагировал на текст ни улыбкой, ни заинтересованным взглядом, ни движением головы, – а ведь Дворянский был уверен, что выбрал для чтения самые забавные и трогательные фрагменты.

Впрочем, в равнодушном зале присутствовали как минимум два человека, не сводящие с него глаз. Выражение их лиц тоже оставалось неподвижным, но взгляд был острый и требовательный. Быть может, это именно те ценители его книг, ради которых он и приехал сюда? В облике этих двоих Дворянскому мерещилось что-то смутно знакомое, хотя он и не отдавал себе отчёт, что именно. Один – мужчина с красным, словно обожжённым солнцем, лицом, на вид его ровесник. Другая – полная дама за пятьдесят; о её взгляд можно было порезаться. В конце концов от их застывших физиономий Дворянскому сделалось не по себе.

* * *

Когда Дворянский закончил чтение, посыпались редкие сдержанные аплодисменты, как осенняя листва. Это было немилосердно.

Выдержав короткую паузу, ведущая сообщила:

– А теперь уважаемый автор ответит на ваши вопросы, – и добавила, глядя на широкоскулую девушку в первом ряду: – Смелее, мои хорошие.

Девушка – видимо, сотрудница библиотеки с заранее заготовленным вопросом, – встала и со скромной улыбкой поинтересовалась: много ли уважаемый автор работает над рукописью, прежде чем посчитает её пригодной к печати?

Дворянский признался: да, много. Изнурительно много. Правит без конца – старается убрать всё необязательное, чтобы сделать текст короче и яснее.

– В каком-то смысле во время правки писатель уподобляется цирюльнику, – улыбнулся Дворянский, – который удаляет с головы и лица человека лишнее, отчего тот становится только краше.

Следом поднялся сидевший с краю второго ряда человек – он оказался горбуном. Взгляд его, взыскательно строгий, насторожил Дворянского. Горбун напоминал черепаху: его голова была вдавлена в плечи, а лицо обращено вниз, и ради того, чтобы посмотреть на собеседника, ему приходилось делать усилие, чтобы выгнуть шею и поднять глаза. Такой взгляд – снизу, исподлобья – никак не может выглядеть радушным.

– Я хотел спросить вас про роман, – сказал горбун. – По-моему, это первый ваш роман. «Замороженная собака» – так, кажется, он называется.

– «Собака цвета крем-брюле», – поправил Дворянский.

– Вот-вот, этот.

– И что вы хотели узнать?

Пожевав губами, горбун сказал:

– Просто удивительно, насколько это никудышный роман.

– Всем не угодить… – Дворянский почувствовал, как кровь прилила к щекам. – Но вы знаете, многие критики, прочитав его, посчитали иначе. Отзывы в прессе… Тогда ещё существовали критики, пресса и отзывы в ней. Так вот, отзывы в прессе были весьма положительными. Впрочем, хоть истина и едина, каждый человек вправе иметь собственное мнение. Независимо от того, насколько он сведущ в вопросе. Вас не удовлетворил слог, или вам показалось что-то неясным в сюжете?

– Да нет, всё там ясно. Непонятно только, как на такую дурацкую книгу можно написать положительный отзыв. Эти критики что – ваши собутыльники?

От неожиданности Дворянский онемел; щёки горели, и он знал, что это его не красит. «Ну да, – пронеслась мысль, – не “Фауст” Гёте. Но зачем так грубо?..» В говорившем чувствовалась какая-то холодная внутренняя сила. Ужасная сила, лишённая жалости и сострадания. Похоже, горбун ничего не мог с собой поделать – он был её рабом.

Ведущая сочла нужным вмешаться.

– Может быть, вы уточните, – обратилась она к сердитому читателю, – что́ именно вам не понравилось в романе про собаку?

– В первую очередь то, что он совсем не про собаку, – неожиданно быстро, почти взахлёб заговорил горбун. – Будь он про собаку, ещё куда ни шло… Или вот – автор сказал о сюжете. Сам сказал. Хорошо, возьмём сюжет… Совершенно неправдоподобно! Галиматья какая-то, колокольня в уксусе. Персонажи картонные, диалоги – сопли, мотивация высосана из пальца… Почему я ошибся – сказал «Замороженная собака»? Да потому что там все герои – ледышки, разве что не хрустят. А слог? Кто так говорит? «Собака цвета крем-брюле»… Чтобы сказать то, что вы хотели сказать, вовсе не обязательно выдумывать такой… вывихнутый язык.

Публика в зале оживилась, послышались смешки.

На лице дамы, которая неотрывно смотрела на Дворянского во время чтения, сияло неизъяснимое торжество. Он вспомнил её. Вернее, не её – а ту девицу, с которой четверть века назад у него случился мимолётный роман. Кажется, её звали Аллой. Ему – чуть за сорок, ей – нет и тридцати… В постели она была ловка и удобна со всех сторон. Он говорил ей изысканные комплименты, а она, тогда – прекрасная ведьмочка, только поднимала уголки губ, морщила носик и опускала веки, ясно давая понять: «Я это знаю». И таким образом словно распинала Дворянского на кресте его грешной самонадеянности. Впрочем, она состояла далеко не из одних достоинств – в конечном счёте с ней у него были связаны не самые приятные воспоминания.

– Благодарю за критику, – вежливо кивнул оскорблённый Дворянский. – А в своё оправдание скажу вот что. Собаки терпеть не могут кошек, на тех и других чихают аллергики. Молодым завидуют старые, старые действуют на нервы молодым. Калеки провожают взглядом здоровых, здоровые прячут взгляд от увечных. Невинных совращают нечестивцы, грешников – ради их же блага – бичуют праведники…

– Что вы имеете в виду? – кажется, горбуна задели слова о калеках.

– Я хочу сказать, что кем бы ты ни был и что бы ни делал, всегда найдётся кто-то, кто этого тебе не простит.

Ведущая кашлянула в ладонь.

– Есть ли ещё вопросы? – обратилась она к аудитории, вновь глядя на широкоскулую девушку в первом ряду. – Или, может быть, мнения?

Девушка, повинуясь взгляду начальства, поднялась и вновь скромно улыбнулась.

– Тему вашего выступления вы сформулировали так: «Воля автора: немыслимое и его границы», – сказала она. – Следует ли из этого, что вы верите, будто книги способны влиять на нашу жизнь?

Разумеется, из расплывчатого названия его выступления ничего подобного не следовало. Но Дворянский ухватился за возможность сменить дискурс.

– Опустим очевидное – Библию и «Капитал», – послал он девушке ответную улыбку. – Но вопрос уместен. Признаюсь, мне трудно представить, что мои книги могли бы повлиять на чью-то жизнь. Да это было бы и нескромно. Но вместе с тем я точно знаю, что есть книги, которые повлияли на мою жизнь. Более того – не будь Гоголя, Лескова, Андреева, Платонова… Если бы я не прочёл в своё время их книги, я прожил бы совсем другую жизнь, в которой, возможно, оказался бы хирургом или пожарным.

Некоторое время Дворянский развивал эту тему, припоминая случаи материализации авторской воли из мировой истории и личного опыта, пока красноречие его не исчерпалось.

Любопытство широкоскулой девушки было удовлетворено, вслед за ней поднялся пожилой краснолицый мужчина, который безо всякого выражения таращился на выступающего с начала вечера.

– Я хотел бы узнать ваше мнение о сборнике рассказов Бориса Пильняка «Быльё», – заявил он.

Дворянский не стал скрывать удивление.

– Борис Пильняк… Ну что же. Когда-то я читал эту книгу. Давно. «Быльё»… Пожелтевшая бумага… Кажется, 1919 год издания. Но почему вас интересует моё мнение именно об этом сборнике?

– Потому что сорок лет назад вы украли его в букинистическом отделе «Академкниги» на Литейном. Припоминаете?

– Украл? – У Дворянского перехватило дыхание; похоже, выступлением сердитого горбуна сегодняшние неприятности не ограничатся.

Многие вопросы из числа тех, что задавались обычно на творческих встречах, были ожидаемы, и у Дворянского имелись на них испытанные в деле ответы, допускающие уместные к случаю импровизации, – но теперь его застигли врасплох. Чем он это заслужил? Кого прогневал?

– Именно, – твердо сказал краснолицый. – И не делайте вид, что не помните.

Только теперь Дворянский узнал человека, предъявившего ему постыдное обвинение. Сорок лет назад они познакомились на курсах скорочтения – дальнейшего развития знакомство не имело, так что забыть шапочного наперсника было немудрено. Но самое ужасное заключалось в том, что краснолицый говорил правду. Дворянский действительно украл «Быльё» в букинистическом отделе «Академкниги» на Литейном – как он сам убеждал себя, по рассеянности. Но можно ли в таких вещах доверять самому себе? Как бы то ни было, факт кражи имел место. Он взял книгу со стеллажа, зачитался, а потом так и вышел с ней на улицу. Зачитался?.. Не самообман ли? Об этом случае он со смехом рассказал сокурснику, и вот – будьте-нате, прилетело.

В зале повисла зловещая тишина. Утих даже электронный ветер чатов, лайков и смайликов. Наконец-то Дворянский заслужил полноценное внимание публики. Он налил из бутылки воды в стаканчик и сделал большой глоток.

– Кто без греха… – сказал Дворянский севшим голосом. – По молодости, бывает, с нами случаются вещи и похлеще.

– Считаете – ерунда? – наседал краснолицый.

– Ошибка юности, – на губах Дворянского играла бледная улыбка. – Глупая, но простительная. К тому же, знаете ли, срок давности…

– Это не просто ошибка, – краснолицый был предельно строг. – Воровство – это преступление.

Дворянский нашёл в себе силы взять шутливый тон и поведать аудитории, что писатель по самому роду своей деятельности не только вор, но порой даже отъявленный злодей и душегуб. Услышал меткое словечко – ухватил и подвязал его в строку. Увидел луну, сеющую серебро, как пудру, – сорвал её с неба и воткнул в пейзаж. А классики? Надо ли упоминать? Пушкин Ленского – под пулю, Гоголь Бульбу – живьём на польский костёр, про Фёдора Михайловича нечего и говорить, а Толстой, непротивленец, свою Анну – железным поездом…

В конце концов Дворянского спасла довольно молодая и в целом симпатичная блондинка, попросившая слова; серебристые лосины обтягивали её высокие ноги. Ему показалось, что в глазах блондинки мерцает сочувствие, и это вернуло ему присутствие духа.

– У меня дочь, ей девять лет, она мечтает стать писателем, – сообщила блондинка. – Скажите, что́ мне, как матери, следует сделать, чтобы её мечта осуществилась?

В нём проснулся язвительный демон – лучший совет, который он мог бы ей дать, был про верёвку и мыло. Либо – как вариант – свести в могилу мужа. На выбор. Мать Дворянского умерла, когда он был ещё ребёнком, и её смерть сильно его ранила. В связи с этим, уже в зрелые годы, он провёл небольшое исследование, по результатам которого выяснил, что у Достоевского мать сгорела от чахотки, когда тому было шестнадцать, отец Толстого оставил сына сиротой в девять, Горький лишился отца в три, а матери в одиннадцать, у Астафьева мать утонула, когда тому стукнуло семь. Список был длинный: Гоголь, Тургенев, Маргарет Митчелл, Булгаков, Агата Кристи… Завершала его Джоан Роулинг – той исполнилось пятнадцать, когда у её матери диагностировали рассеянный склероз. Получалось, что многие писатели потеряли одного, а то и обоих родителей, будучи детьми или подростками. Невольно возникала мысль, что никакое другое несчастье так не способствует развитию писательского дара, как утрата родных.

Разумеется, Дворянский не стал говорить все эти ужасные вещи такой симпатичной молодой матери.

Была ещё версия – честно заявить ей: милая моя, посмотрите на меня – посмотрите и хорошенько подумайте! Перед вами обделённый удачей престарелый человек, всю жизнь ожидавший славы и завидовавший чужому успеху. Он десятки лет потратил на построение изящных фраз, поиск безупречного порядка слов, верных интонаций, точных и не лоснящихся от частого употребления метафор. Что он получил взамен? Пустые надежды и людскую неблагодарность! В финале он разочарован в той глупой возне, которой посвятил свою жалкую жизнь. Зачем толкать невинного ребёнка в эту пропасть? Зачем желать ему такую нелепую судьбу? Очнитесь, пока не поздно! Очнитесь, милая!

Однако он не сказал блондинке и этого – добропорядочность, чёрт бы её побрал, требовала от него банальностей:

– Если вы хотите развить литературные способности ребёнка, питая надежды на их наличие, я бы посоветовал обеспечить дочери возможность максимально широкого и разнообразного чтения. Беллетристика, история, документальная литература – начинающему таланту всё идёт в пищу. Кроме того, хорошо бы перед сном читать ребёнку вслух – это развивает чутьё к слову.

– Будут ещё вопросы? – поинтересовалась ведущая с залакированной причёской. – Если нет, то у желающих есть возможность получить автограф.

Не было ни вопросов, ни желающих – публика, шумно двигая стулья и разговаривая в полный голос, потянулась к выходу. Похоже, никто не захватил с собой книгу, чтобы подписать у автора. Только широкоскулая девушка, держа в руках один из его первых романов, подошла к столику, за которым сидел Дворянский.

– Как вас зовут? – спросил он, намереваясь письменно пожелать девушке чего-нибудь хорошего.

– Это не мне, – девушка порозовела. – Подпишите: Центральной районной библиотеке.

Раскрыв книгу, Дворянский убедился, что на титульном листе стоит библиотечный штамп.

То, что за автографом к нему не выстроилась очередь, не слишком огорчило Дворянского – сейчас он жаждал как можно скорее покинуть эту чёртову библиотеку, выйти на воздух, к чёрному зимнему небу и кружащим под фонарями драгоценным блёсткам снежинок.

Но это был ещё не финал. Из-за спин спешащих к выходу читателей к столику странной крадущейся походкой приближалась та полная пожилая дама, в которой он опознал свою бывшую – четвертьвековой давности – мимолётную пассию. Дворянский ободряюще ей улыбнулся и уже взял шариковую ручку, когда с удивлением обнаружил, что дама протягивает ему не книгу, а квадратик бумаги, похожий на салфетку.

– Что это? – не понял он.

Нацепив очки, Дворянский обнаружил, что да, действительно – салфетка… Нет! Не салфетка – пипифакс, оторванная от рулона подтирка! Посмотрев на даму, он увидел, что по лицу её гуляет зловещая ухмылка. Она была изящна и мила в свои неполные тридцать, они встречались раза четыре, не больше. Пироги и похороны – таковы были её любимые темы. И разговор она месила, как тесто, из которого неизвестно что получится – корж для наполеона или поминальный блин. Она впивалась в него, как пиявка, и, умножая бесконечные подробности, говорила, говорила, говорила… Вместо того чтобы наполняться хрустальным звоном бытия от общения с молодым здоровым созданием, он после её гнетущих нескончаемых излияний чувствовал себя неприятно опустошённым, выжатым до бессмыслицы, до брюзжащего раздражения. Кроме того, она требовала от него сменить дезодорант и сбрить волосы в паху. Дворянский оборвал отношения резко и, пожалуй, грубо, но тогда это казалось единственной возможностью прекратить эти невыносимые сеансы гирудотерапии.

– Что это, Алла? – повторил он.

– Я Анна, – оскалив резцы с каплями яда, прошипела дама. – Автограф, пожалуйста.

Ну да – Анна. Конечно, Анна. Как он мог забыть? За манеру речи он ещё прозвал её про себя пулемётчицей.

– Что за вздор? – лицо и дряблая шея Дворянского стали пунцовыми. – Сумасшедший дом. Не буду.

– Как это? – подала голос сидящая рядом замдиректора библиотеки. – Что вы имеете в виду? В афише указано, что после выступления – автограф-сессия. Это ваша обязанность. Все приглашённые писатели раздают автографы.

– А я не буду! – упрямился Дворянский.

Когда-то он лихо умел обходиться с машинами, женщинами и проблемами; похоже, это время прошло. Под требовательными взглядами дам выбитый из колеи Дворянский поставил на подтирке свою подпись, но с такой яростью, что шариковая ручка в двух местах порвала бумагу. Анна быстро вырвала клочок из-под его руки, взглянула на роспись и раздражённо заявила:

– Что за человек – и тут всё испортил! На что это теперь годится?! – после чего нервно захохотала; Дворянский узнал этот смех – странный, какой-то стрекочущий, он скорее раздражал, чем заражал.

Фыркнув и скомкав бумагу, дама сунула её в карман кофточки и направилась к выходу.

В опустевшем зале поруганный, уязвлённый и обессиленный обрушившейся на него нелепицей Дворянский поднялся из-за стола и спросил замдиректора:

– Это было спланировано заранее?

– В каком смысле? – с хладнокровным непониманием, как ни в чём не бывало, посмотрела на него Светлана. – Конечно, мы все мероприятия согласовываем и планируем заранее. Расписание составляется на месяц вперёд. Афишу надо успеть, объявления в соцсетях…

«С другой стороны, – зло подумал Дворянский, – если перед тобой мир униженных и оскорблённых, с какой стати рассчитывать на то, что в трясине этой лишённости сохранилась хоть какая-то благодарность или отзывчивость? Человек – большая скотина. Если не бить его палкой по голове, он обязательно будет делать гадости».

– Да, что касается гонорара… – услышал он голос залакированной Светланы. – Вам сообщили, что мы больше не платим выступающим? Ну как же – решение дирекции… Только транспортные расходы. Транспортные расходы компенсируем. Ведь творческие вечера служат писателям хорошей рекламой, не правда ли? О вас узна́ют новые люди. Если вы им понравитесь, они захотят прочесть ваши книги… А на вас – глядите – сколько людей пришло. Я даже удивилась. Поверьте, тут и известные писатели не собирают столько публики… – И без всякой паузы добавила: – Если вы приехали на своей машине, мы оплатим вам бензин по предъявлению кассового чека.

Кошка черепахового окраса, вылизывавшая в холле свои панталоны, теперь сидела у дверей пустого зала и без всякого выражения неотрывно смотрела куда-то в одну точку. Дворянский попытался проследить направление её взгляда, но ничего интересного не обнаружил. Трудно понять, куда смотрят кошки, что именно вылавливают из пространства и погружают в свою тёмную кошачью глубину.

Зайдя в кабинет за курткой, он в ярости покинул библиотеку.

* * *

Погода сменилась – потеплело, с неба валил густой, липкий, медленный снег. Машина была запаркована рядом, однако, пока Дворянский добирался до неё, то и дело сметая с ресниц белые хлопья, ему показалось, что он бредёт внутри сугроба. Но даже этот снег не охладил его досаду. Клокотавшая внутри гремучая смесь – гнев пополам с жалостью к себе – настолько выводила его из равновесия, что «Гранта», привыкшая к спокойному и уверенному в себе владельцу, завелась лишь с третьей попытки.

«Чтобы ещё раз когда-нибудь!..» – зарекался он, пробираясь по тесным от сугробов улицам. Рот его был полон отборной брани.

Только выехав на шоссе под названием Ораниенбаумский проспект, Дворянскому удалось унять бушующую внутри бурю. Час был уже довольно поздний, заснеженная дорога выглядела пустынной. Дома его никто не ждал – жена, все годы их жизни любившая его и простодушно верившая в его супружескую непогрешимость, умерла два года назад, дочь давно переехала с мужем в Москву.

Чтобы отвлечься, он подумал о том чувстве, которое в своё время заставило его взяться за перо. Помнит ли он его? Он помнил. Это была бездна – огромное, невыразимое, мерцающее и пульсирующее переживание, которое ему страстно хотелось облечь в слова. Это была глубокая, совершенная, неслышимая музыка, которой он, зачарованный, мечтал одолжить свой голос. Это был бескрайний, блистающий, незримый мир, который он лихорадочно пытался во всей красе открыть перед остальными. А что теперь? Куда делось это жгучее желание свободы, безупречности и света? Наверное, у него не совсем получилось. Возможно. Но ведь были, были, были те, у кого получалось! И у него… Ведь были проблески и у него! Он чувствовал, и это чувство не обманешь!

Внезапно он ясно ощутил, что в нём что-то изменилось: прежняя жизнь – сброшена, старые пути – закончились, всё былое знание – обессмыслено, и он – по собственной ли воле или без неё – подхвачен мощной стихией, имя которой – судьба. Она уже настигает его, она уже схватила его тень…

Принято считать, что с возрастом человек приобретает знание. Но при этом мало кто осознаёт, что, приобретая знание, он одновременно странным образом утрачивает понимание некоторых вещей. Механизм работает так: человек имеет о чём-то определённое представление, потом перестаёт это понимать, место, занятое прежде понимаемым, пустеет, после чего освободившуюся ячейку заполняет нечто другое. Допустим, младенец понимает птичий разговор, понимает от рождения – такой подарок неба. Затем у него режутся зубы – и он птичью речь забывает. Однако вскоре утраченное знание сменяется озарением по поводу чудесной сущности игрушек. А потом и это знание покидает его, и пустующее место заполняется чем-то иным.

В своё время, разбирая старые вещи, Дворянский наткнулся на коробку с оловянными солдатиками. В детстве он знал их в лицо и поимённо, а теперь посмотрел на них, пощупал – и осознал, что больше их не знает, и впредь не узна́ет уже никогда.

И такой миг, миг стирания прежнего знания, настиг теперь Дворянского. Настиг – и освободил место для чего-то нового.

Дорогу заметало, снег крупными хлопьями налипал на лобовое стекло, щётки дворников работали без передышки. Примерно в том же месте, где по пути в Ломоносов ему привиделось перегородившее шоссе опасное препятствие, в свете фар за снежной завесой вновь проступила тёмная громада. «Чёрта с два!..» – мелькнула мысль, и Дворянский, не сбрасывая скорость, полетел в объятья нарастающей мглы. Останься при нём прежнее знание, он смог бы сообразить, что несколько минут назад здесь, на скользкой дороге, занесло разогнавшийся большегруз – машина улетела в заснеженный кювет, а прицеп оторвался, завалился на бок и перекрыл обе полосы…

Какое-то время после того, как «Гранта» обратилась в горячую груду железа, внутри которой, как фарш в пирожке, перемешались стекло, мясо, пластик, кровь, бензин, кости, масло и моча, Дворянский всё ещё летел вперёд, оторванный от побед, обид, радостей и унижений – оторванный от своего прежнего знания и нелепого прошлого. Всё это осталось позади. Он был один и, рассекая звенящую пустоту, как летний луг, на котором происходит всемирный слёт кузнечиков, нёсся к свободе, безупречности и свету – к тому невыразимому, неслышимому и незримому, что всю жизнь хотел, но так и не сумел достойно выразить.