Через пять-шесть месяцев после победы революции я по служебным делам приехал из Тегерана в свой родной Мешхед. В то время я был членом Революционного совета, представителем Совета в Министерстве обороны и представителем Имама в ряде государственных учреждений.

Всемогущий Аллах пожелал, чтобы после лет жестоких страданий, угнетения и унижений я вошёл в этот город с чувством гордости за ислам и мусульман, с достоинством воина на пути Аллаха. Местные власти попросили меня посетить здание «Центрального комитета революции» (в те дни революционные комитеты управляли большинством городов Ирана). Для этой цели выбрали здание [шахской] «Партии возрождения» в Мешхеде – огромное помпезное строение в несколько этажей, которое партия шаха построила как свою штаб-квартиру. Но Аллах разрушил эту партию самым позорным образом, здание перешло к революционерам, и они сделали его штабом мешхедского революционного комитета.

Мне сказали: «В настоящее время верхний этаж здания отведён под содержание опасных заключённых». Мне перечислили их имена, большинство из которых я знал; среди них был человек по имени Бабаи, у которого также была другая кличка, Баруманд, «Плодоносный». Кстати, я не знаю, которое из этих имён было настоящим! Он был из числа тех, кто пытал меня во время пятого тюремного заключения.

Я воскликнул: «Хвала Аллаху! Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха!»[72].

Вместе с господином Табаси (главой революционного комитета и представителем Имама в святилище Имама Резы), а также губернатором (который сам сидел со мной в той тюрьме и тоже был под пытками) мы поднялись на верхний этаж.

Там были большие комнаты с задержанными. Окна выходили на улицу, без решёток. Я отметил, что эти помещения не подходят для содержания опасных преступников – ведь можно выброситься из окна. Однако ясно было, что сотрудники Комитета революции знают кое-что об этих заключённых, а именно, что «больше всех прочих жаждут они жизни»[73]. Эти индивиды сильнее других людей цеплялись за жизнь! Отсутствовала вероятность, что они собственную персону подвергнут опасности. Потому-то их и держали в просторных комнатах с большими окнами.

Открыли дверь одной из комнат. Я узнал кое-кого из находящихся в ней. Поздоровался и дал им совет: рассказать обо всём, что они знают, и сотрудничать с революционерами, не питать никакой надежды на восстановление свергнутого режима. Революция победила и, по милости Всевышнего, одержит новые победы; следовательно, единственный путь для них – раскаяние и сотрудничество.

В углу комнаты я заметил мужчину, погружённого в намаз. Я узнал его: это был Бабаи. Я спросил у заключённых: «Это Бабаи?» «Да», – ответили они. «Удивительно! – сказал я. – У меня с ним давнее знакомство». Все взгляды обратились к нему, но он продолжал молиться, ракат за ракатом, не здороваясь. Он боялся меня, чувствовал опасность – потому и изображал намаз, чтобы избежать встречи!

Я перешёл в следующее помещение, недолго пообщался с тамошними арестантами. Потом вернулся в предыдущее. Открыл дверь внезапно, и Бабаи, увидев меня, совершенно растерялся и пришёл в ужас. Начал умолять и возглашать невероятные клятвы, мол, он был тогда молод и ему промыли мозги. Я не отвечал ему, стоял и слушал. Потом объявил ему: «Ты помнишь, как ты со мной обращался в тюрьме? Я тебе напомню только об одной детали. Ты ведь не забыл, как в пыточной камере ты схватил меня за бороду и бросил меня на пол, потом, опять за бороду, поднял меня и кричал оскорбительно, и опять бросил на пол меня, и ещё раз?..» Он ответил: «Да, я это помню».

Сопровождающих меня охватил гнев, и, если бы я их не остановил, они бы тут же с ним расправились. Затем я продолжал говорить:

– Я готов тебя спасти, и ты знаешь, что у меня есть для этого полномочия. Но при одном условии. И условие состоит в том, что ты нам сообщишь, где скрывается твой начальник.

Начальник, о котором я допытывался у Бабаи, был опаснейшей личностью в САВАК. Этот человек заложил фундамент мешхедского САВАК и сохранял свои полномочия от создания организации до её краха, хотя начальники постоянно менялись. В этом саваковском центре концентрировалась вся информация о Мешхеде и даже о Хорасане. Я знал, что Бабаи знает, где он находится, так как эта публика даже в дни победы революции не теряла контактов друг с другом; однако он настаивал, что не в курсе. Потом заявил, что, по его мнению, человек этот покинул Иран.

Как бы там ни было, Бабаи был приговорён к высшей мере и казнён. Он совершил многие злодеяния, каждого из которых достаточно было для такого приговора. А тот начальник саваковской тюрьмы тоже, проведя в бегах несколько лет, был арестован и помещён под стражу.

Я помню много эпизодов наглости и цинизма Бабаи из времени моего пятого тюремного заключения. На следующий день после пытки, которую я описал выше, этот человек явился ко мне в камеру. Хотя было очень темно, я его узнал. Он сел на пол (хотя посторонним сидеть в камерах запрещалось) и начал с «вежливого» приветствия: «Господин Сейед! Как ваши дела? Надеюсь, вам неплохо в тюрьме!» Затем он продолжил: «Я бы хотел вашему превосходительству дать совет, а именно: поделитесь всей той информацией, которая у вас есть, и на все вопросы будьте любезны дать честные ответы. В противном случае – упаси Аллах, упаси Аллах… с вами сделают такое, что отнюдь не соответствует вашему положению и вашей личности!»

Тот самый человек, который накануне подвергал меня худшей из телесных и духовных пыток, теперь разговаривал со мной таким бесстыжим образом! Мне стало смешно от его слов, и я ничего ему не ответил… Он удалился.