Возвращусь к тому дню, когда я поспешил к себе домой из отцовского дома. Супруга сразу начала помогать мне в сборах для возможной тюрьмы. Когда угроза задержания становилась реальной, я заранее собирал необходимые вещи: менял одежду, подстригал ногти, укорачивал бороду. Всё это я сделал и на этот раз.

То, о чём я всё время тогда помнил, был мой незаконченный перевод книги «Примирение Хасана». Работа как раз была в разгаре; издатель желал поскорее отдать её в печать. Часть перевода издатель у меня уже забрал и сдал в набор, и уже прислал мне гранки на вычитку. То есть часть книги уже была в печати, ещё одна часть была переведена и нуждалась в редактуре, и оставалась непереведённая часть.

И я занялся просмотром и сортировкой, приведением в порядок всех этих материалов, чтобы, попав в тюрьму, иметь возможность работать с нужными из них. Я надеялся, что мне разрешат эту работу в тюрьме.

Потом мы пообедали, прочли полуденный и послеполуденный намаз и сидели в ожидании саваковцев. Тут мою жену сморил сон, она глубоко уснула.

Я пошёл в библиотеку, чтобы отобрать книги, которыми мне, возможно, разрешат пользоваться в тюрьме. И мне пришло в голову: а почему бы мне не скрыться, не найти надёжное убежище? Ведь в нём можно закончить работу над книгой! А после этого – будь что будет. Я несколько раз погадал на священном Коране, и все драгоценные аяты указывали мне, чтобы я скрылся. Например, вот такой драгоценный аят: «И воскликнул Сулейман: "Воистину, любовь к земным благам я предпочёл предвечерней молитве к Господу моему и не заметил, что скрылось [солнце] за завесою"»[65].

И я поскорее собрал все тексты. Разбудил супругу и сообщил ей о своём решении. Она обрадовалась и спросила: «Где ты будешь скрываться?» «Не знаю, – ответил я. – Но я хочу закончить книгу». Она помолилась за меня. Я с ней попрощался. Вышел из дома, не исключая того, что он под наблюдением, однако «хвоста» за собой не заметил.

Я направился к дому моего покойного ныне друга, поэта Голамрезы Кодси. Он был удивлён, что я явился в самый разгар полуденной жары. Я объяснил ситуацию, и он выразил радость, что может меня принять, ведь он, как и я, переживал за ислам. Он настаивал, чтобы я остался у него и именно здесь закончил работу, но я не согласился, возразив так: «Я не выдержу в четырёх стенах, мне нужно уехать туда, где можно свободно двигаться». И я попросил его привести Джафара Куми, с которым мы могли бы обговорить возможные места нелегального проживания. Этот мой друг был тоже из числа болевших за исламское движение, он пережил годы скитаний.

Господин Джафар пришёл в дом Кодси. Посовещавшись и всё обдумав, мы остановились на деревне Ахлумад – это была дачная местность вблизи от Мешхеда. Я гадал на Коране по поводу отъезда из Мешхеда; погадал и об этой деревне. Оба гадания дали хороший, обнадёживающий результат.

Затем я оповестил одного из близких, который имел машину. Господин Джафар настоял поехать со мной, дабы мне не быть одному. И я в том месте провёл месяц или больше, закончил книгу и отослал её в Тегеран, где Хасан-ага Наййери Техрани отдал её в печать.

Вернувшись из Ахлумада в Мешхед, я возобновил обычный образ жизни. Посещал тех и других, присутствовал на собраниях. Слежки за собой не замечал и сказал себе, что, вероятно, они отказались от мысли меня арестовывать; возможно, повод для задержания был маловажным. Я несколько успокоился и отказался пока от перехода на нелегальное положение.

Конечно, я ошибался: саваковцы явились в месяц мехр[66] и арестовали-таки меня. Это был один из трёх арестов, пришедшихся на месяц мехр, название которого означает «любовь», но в итоге я переименовал этот месяц в «злобу»!