Вечера и ночи были особенные: ведь это был месячный пост Рамадан. После разговенья хузестанские братья собирались в коридоре тюрьмы, стелили на пол одеяло и пили чай, курили кальян. Сначала я наблюдал за ними из камеры, потом, когда мне разрешили выходить, я участвовал в их собраниях. Так повелось, что каждый вечер я выступал перед ними с беседой, затем Сейед Казем – у него был хороший голос – начинал восхваление и оплакивание мучеников. В конце, как того требует традиция, вспоминал о гибели имама Хусейна. Мои проповеди – хотя и косвенно – нацеливались на осуждение режима. Также я говорил о жизни эмира правоверных Али, о справедливости этого халифа и об особенностях исламского правителя. Мои слушатели испытывали удовлетворение и радость от этих слов. Ничего удивительного, ведь это было созвучно их собственным стремлениям, бедам и надеждам.

Каждый вечер кто-то один брал на себя устроение собрания, а также расходы; конечно, кроме меня, так как я был совсем без денег. Основной статьёй расходов была покупка чая и сахара.

С нами в тюрьме был армянин по фамилии Аванесян. Позже я узнал, что он – из руководителей партии Туде[57]. Среди заключённых он пользовался привилегиями комфорта, которых не было у других. Этот армянский заключённый однажды подошёл к нам во время вечерних чтений рамадана, прислушался и остался доволен. Через несколько вечеров он спросил: «Вы мне разрешите взять на себя расходы следующего собрания?» Мы ответили: «С большим удовольствием».

Интересно было то, что он знал наши правила, касающиеся чистоты и осквернённости, например, то, что если он коснётся чего-то нечистой рукой, то, с нашей точки зрения, эта вещь становится нечистой. (Таково распространённое и превалирующее мнение среди улемов по поводу «людей книги». Но здесь я упомяну лишь в скобках, что я разделяю убеждение в чистоте «людей книги».) Как бы там ни было, он нам принёс чай и сахар и положил эти продукты, а мусульманские братья дальше сами ими распоряжались.

В этой тюрьме мы ходили друг к другу в камеры. Очень часто арабские друзья заходили ко мне, а я к ним. Кстати, однажды вечером я навестил Аванесяна, и он мне предложил угоститься тем, чего не касались его руки.

Очень большую важность я придавал чистоте моей камеры, а другие об этом не заботились – например, стряхивали пепел и бросали окурки на пол. Я из сигаретных пачек сделал пепельницу и всякий раз, когда видел, что кто-то из них курит, подставлял её; но на меня человек этот смотрел удивлённо и отводил свою руку, чтобы пепел с его сигареты не упал в пепельницу!