Я жил в доме г-на Кафами. Проповеди с минбара мы поделили так: один день – мои, другой – того самого шейха. Мне такой порядок не нравился, но иного выбора не было. Вскоре шейх захотел увеличения времени для себя, так как считал себя профессиональным проповедником. Он сказал: «Разрешите мне всходить на некоторое время на минбар после Сейеда (то есть после меня)». Ему не было отказано, и теперь мы выступали в этом порядке. Так продолжалось до полуденного намаза середины рамадана. В этот день была пятница и мечеть ломилась от молящихся. После намаза я взошёл на минбар и заговорил об исламских учёных. Я сказал, что они делятся на две части, одна это те, которые выполняют свой долг, а вторая – те, которые не выполняют. Я хотел в этой хутбе подготовить почву для главной темы, ради которой я и приехал. Я собирался в следующей проповеди, 21-го числа, когда в мечетях собирается наибольшее число верующих, заняться этой темой подробно, ведь этот день был нерабочим по случаю траура: скорбь по гибели повелителя правоверных Али. В этот день должны были собраться все верующие.

В хутбе пятнадцатого числа я воздал похвалу тем улемам, которые хорошо выполняют свои обязанности, и напал на тех, которые подлаживаются под деспотический режим и действуют ради его пользы.

Я применил в хутбе такой приём: обращался к некоему воображаемому придворному ахунду, который как бы сидел передо мной. С этим человеком я и разговаривал – тоном обвиняющим и обличительным; я вовсю критиковал его за то, что он совершает, а именно за игнорирование собственного долга и за подчинение диктаторам, ведь это преступление по отношению к исламу и мусульманам!

Шейх из Мешхеда сидел здесь же, в зале. Г-н Кафами также сидел в михрабе, на своём молитвенном коврике. Я говорил с крайней степенью отваги и решимости, и это была одна из лучших моих проповедей. Затем я упомянул мученичество имама Хусейна и сошёл с минбара.

В предыдущие дни народ после моих проповедей по большей части продолжал сидеть, чтобы выслушать ещё и пресловутого шейха, однако на этот раз все встали и окружили меня; высказывали одобрение, поздравления, согласие. Я пошёл к выходу, а народ – следом за мной; затем я, как обычно, направился в одну из комнат при мечети, чтобы там отдохнуть.

Ещё до того, как я покинул молитвенный зал, я увидел, что шейх стоит на нижней ступеньке минбара и просит народ остаться, хотя бы на десять минут. «Всего на десять минут!» Он всеми силами старался привлечь их внимание, но люди его не слушали и выходили из мечети; осталось, быть может, человек пятьдесят.

Примерно через четверть часа, когда я сидел в комнате при мечети, я вдруг услышал крики: кто-то вопил и проклинал, обличал и бранился. Я встал и выглянул в окно, и увидел, что это г-н Кафами: он был похож на рыкающего льва, чалма его висела на шее, а народ плотно окружал его. Сцена меня поразила. Через некоторое время я увидел, как из мечети выходит и пресловутый шейх, растерянный, посрамлённый.

Вскоре ко мне зашёл один плотник, из друзей этого шейха, и рассказал: «Шейх произнёс с минбара такую речь, которая привела в ярость г-на Кафами; г-н Кафами тоже встал и сказал людям: «Народ! Это харам, грех, что вы сидите у ног такого человека и слушаете его». И вышел из мечети, и люди за ним». Позднее я понял, что этот подлый человек взошёл после меня на минбар и начал нападать на ту часть улемов, которых я хвалил, и оскорблять их. И г-ну Кафами не оставалось иного выбора кроме как прервать его, поступить по шариату. Именно это он и сделал. И я уверился в том, что после этого инцидента для пресловутого шейха в Захедане нет будущего.