Мой отец, Сейед Джавад Хаменеи, принадлежал к известному роду тебризских богословов. Он появился на свет в 1313 году по лунной хиджре (1895) в священном Неджефе. Его отец, Сейед Хусейн Хаменеи, служил имам-хатыбом в соборной мечети Тебриза. Позвольте мне рассказать об этом достойном старце подробнее: двадцать лет он постигал науки в Неджефе, будучи учеником таких светил, как Фазиль Шарабиани и шейх Хасан Мамкани – отца знаменитого шейха Абдаллы Мамкани. В 1315 г. лунного календаря хиджры (1897), то есть через три года после кончины Мирзайе Ширази, дед вернулся в Тебриз, умер и был похоронен там в 1325 г. лунного календаря хиджры (1906), то есть через несколько месяцев после событий Конституционной революции. Позже его тело было перенесено в Неджеф и похоронено на кладбище Вади ас-Салам. Дочь деда стала супругой известного шейха Мухаммада Хиабани[6], так что жена Хиабани приходилась нам родной тётей. Отец часто вспоминал, как дед наш, Сейед Хусейн, имел обыкновение отходить ко сну сразу после вечерней трапезы – в то время как дети ещё предавались играм, – а пробуждался за два часа до рассвета для молитв и учёных занятий. Будучи признанным богословом, он воспитал многих тебризских духовных лиц во время своего пребывания в Неджефе. Когда же он окончательно поселился в Тебризе, тогдашний имам соборной мечети – представитель знатного рода Муджтахидов[7] – в знак глубокого уважения уступил ему место предстоятеля.

Родной брат нашего отца Сейед Мухаммад Хаменеи в Неджефе был известен под именем «Сейед Мухаммад-пророк» и прославился усердием в помощи народу в его бедах. Он считался человеком, особо приближенным к Ахунду Хорасани и Сейеду Абуль-Хасану Исфахани. хорошо помню свою поездку в Неджеф в 1336 году хиджры (1957), где мне довелось встретиться с шейхом Хусейном – младшим сыном Ахунда Хорасани. Он хорошо меня знал и много рассказывал мне о моём дяде, говорил так: «Я был одной из четырёх опор, поддерживающих здание трудов вашего дяди».

Возвращаюсь к рассказу об отце. Он изучал общие науки и богословие и готовился к званию муджтахида под руководством таких крупных учёных, как Мирза Наини и Сейед Абуль-Хасан Исфахани. Отец обладал редкой скромностью и врождённой застенчивостью, а что касается мирских благ – был щедро одарён презрением к ним. Хотя он и занимал пост имам-хатыба в мечети Мешхедского базара, находясь в самой гуще торговцев, купцов и состоятельных людей, сам не только не стремился к накоплению богатства, но и открыто осуждал такое стремление, живя в возвышенной духовной чистоте.

Отец любил уединение. Увы, это драгоценное качество не передалось мне – моя натура влекла меня к совершенно иному. Входя в мечеть, он опускал голову, не поднимая глаз от пола; не обмолвившись ни словом с присутствующими, направлялся прямо к михрабу[8]. Там он снимал очки; согласно обычаю, зажимал конец тюрбана под подбородком и так вёл намаз всей общины; после этого уходил из мечети тем же образом, каким вошёл в неё.

В собраниях отец сидел молча, если только его не спрашивали о чём-то. Ни с кем кроме личных друзей из духовенства он не вёл бесед и вообще не входил ни в какое общение кроме как по богословским вопросам. Итогом этой замкнутости была наша крайняя бедность.

Порой неизбывная нужда заставляла отца продавать книги, которые он очень любил и отдавал им много времени. Он нервничал, даже когда он просто видел, как мы перелистываем его фолианты. Заметив в наших руках том из своей библиотеки, восклицал голосом, не оставлявшим сомнения в его любви к книгам: «Это что такое? Будь добр, поставь на место!» И при этом был вынужден продавать кое-что из своего собрания, дабы выручить денег на самое нам необходимое.

Он шёл к книжным полкам, брал том для продажи, потом ему казалось, что продавать его нехорошо, и он возвращал книгу на место; снимал с полки другую, потом третью… В итоге делал выбор и говорил кому-то из нас: «Отнеси их шейху Хади и продай ему».

Шейх Хади был знаменит тем, что покупал любой предложенный ему том и ставил его в своей лавке, а потом продавал лишь за громадную цену. Он говорил о себе: «Я славлюсь дороговизной! Поэтому мои книги приобретают лишь те, кто не может без них обойтись. А если уж человеку действительно необходимо издание – он заплатит любую цену». Так вёл торговлю шейх Хади.

Я помню, как мы, мальчишки, бегали в дом деда – почтенного Мирдамади. Как и все деды, он одаривал нас риалом или половинкой – суммы, конечно, смехотворные, но случалось, что мама забирала у нас даже эти гроши, чтобы купить нам что-нибудь на ужин. В доме моего отца я повидал такую бедность, которую почти не встретишь у других богословов.

Отец не говорил никому о своей нужде, наоборот, независимость характера и внимание к внешнему виду заставляли людей считать его обеспеченным.

Летом он носил только накидку-абу типа «хачие»[9], являющуюся самой дорогой разновидностью (после неё идёт аба смешанного типа[10], а в самом конце аба «макине»[11]), а зимой – только абу производства города Наина, которая среди духовенства считается более почётной, чем обычная суконная. А вот нижний кафтан с рукавами – габу – отец вынужден был залатывать, но ведь этого не было видно под абой.

Отец всегда испытывал ко мне особое расположение, в своих поездках бывал со мной очень откровенен. Был момент, когда он потерял зрение, которое позже восстановилось. Лечение глаз он продолжал в Тегеране, куда трижды ездил для этого, причём не соглашался, чтобы кто-либо кроме меня его сопровождал. В 1342 году (1963) я был в Куме. Отец прислал письмо, приглашая меня приехать в Мешхед, чтобы оттуда сопровождать его на лечение в Тегеран. Но с выездом в Мешхед я задержался, причиной тому была другая командировка, в Захедан, куда меня отправили с агитационными целями. Я уехал в Захедан и там был арестован. И главной тревогой моей во время ареста было состояние отца, который не мог путешествовать без меня.

Я хорошо помню, как, арестованный, я сел в самолёт, которым меня этапировали из Захедана в Тегеран. Вспомнил отца, и внезапно сердце сжалось от тяжкого горя, всё моё существо охватила невыразимая тоска. Я сказал себе: если сейчас в самолёте такое состояние, что будет, когда доставят в место заключения? И я обратился к Всевышнему, умоляя Господа даровать мне спокойствие. На какое-то время мысли мои отвлеклись от этой проблемы. Затем опять я вспомнил отца и почувствовал, что на этот раз думаю о нём без мучительной тревоги. В сердце моём остались мука и беспокойство, сильная тоска и привязанность, но вместе с тем – чувство покоя, сладость которого я до сих пор отчётливо помню. И я возблагодарил Всевышнего, что Он ответил на молитву и оказал мне милость, даровав тишину и покой. Этот дар может понять лишь тот, кто сам его удостоился.