В целом современная арабская литература не смогла меня увлечь; я то и дело сталкивался в ней с тем, что несовместимо с самой арабской духовностью и с языком. В особенности это относится к книгам, на стиль и содержание которых повлияли европейские образцы: это и не арабская литература, и не европейская, это обезображенная физиономия, отвергаемая любой здоровой душой и здоровым вкусом. Я же искал такую литературу, которая соответствовала бы доставляющему наслаждение арабскому языку – а вкус его я уже знал – и которая была бы созвучна благородной арабской подлинности.

Мною были прочитаны книги крупных современных прозаиков и поэтов Египта, Сирии, Ирака, но свою потерю я отыскал в распевных стихах Мухаммада Мехди Джавахири, иракского поэта. В силу своего происхождения из известного рода Джавахири, а также благодаря отличному воспитанию и образованию в религиозном духе, благодаря влиянию исламской литературной среды Неджефа, Джавахири выработал подлинный и чистый язык и стиль; помимо этого, его поэзия характеризуется вниманием к бедам и чаяниям народа и влиянием со стороны народа. Ещё одной его особенностью является мужественная позиция, занятая им в противостоянии с деспотией, в результате чего его не раз арестовывали и бросали в тюрьму.

Когда мой образованный и учёный друг, ливанец, Сейед Мухаммад-Джавад Фадлулла рассказал мне о революционной твёрдой позиции Джавахири, я ещё больше заинтересовался этим поэтом. Мой друг указал мне и на ту касыду, которую Джавахири посвятил ныне покойному Мухаммад-Хосейну Кашеф ал-Гите. Джавахири прочёл эту касыду в присутствии Кашеф ал-Гиты, и та его так глубоко тронула, настолько ему понравилась, что он забыл обо всём и воскликнул: «Клянусь Богом, ты – Мутанабби сегодняшнего дня!» Джавахири не замедлил с ответом: «О наш шейх! Мутанабби воспел "Меч государства", а я – певец "Меча ислама"!» Под «мечом ислама» он подразумевал самого Кашефа ал-Гиту.

Зачем скрывать: когда я читал некоторые касыды Джавахири, я плакал. Среди них стихотворение «Колыбельная голодным»:

Правда, когда я прочёл в той же касыде бейты, касающиеся искажения ислама и роли духовенства, меня это задело. Поэт написал:

Прямо тогда на полях этой книги я отметил, что поэт, видимо, плохо чувствует революционный заряд, который несёт ислам. Я обозначил моё удивление. Но, кстати, не попадает ли в точку эта критика поэта – по адресу тех проповедников при власти, которые, вместо внушения веры, понимают своей задачей наркотическое усыпление народа? Если его целью были такие лжепроповедники, то следовало бы точнее назвать их.

А вот из тех касыд Джавахири, которые меня глубоко потрясли, стихотворение «День шахида»:

А когда я прочёл его касыду «О тьма, покрой весь мир!», то во мне поднялась буря:

Всякий раз, когда в моей душе оживала страсть к современной арабской литературе, я открывал «Диван» Джавахири и читал его стихи либо один, либо с теми, в ком я знал тот же интерес. Вспоминал об изгнанничестве поэта и желал ему возвращения на его родину, с которой – можно надеяться – тьма уже убрала свой покров.

В 1371 г. (1992) мне в руки попала книга Джавахири «Воспоминания», которую я прочёл с живейшим интересом, несмотря на отчаянную загруженность. В несколько дней я закончил чтение, причём на многих страницах оставил на полях пометки. Порой, читая его упоминание о каком-то событии, я сверялся с его «Диваном» и смотрел, как то же самое событие он отразил в стихах.

Позже я узнал, что поэт хотел удовлетворить желание его супруги, намеревавшейся посетить гробницу имама Резы. Я попросил друзей принять меры, чтобы облегчить им въезд. Однако супруга Джавахири, к сожалению, скончалась раньше, чем совершила паломничество к восьмому имаму.

Конечно, я распорядился провести траурное собрание в память об этой усопшей в святилище имама Резы – и так выразить уважение к роду Джавахири и к поэту в этом семействе. Также представитель Управления Верховного лидера был направлен к Джавахири, чтобы выразить ему соболезнование и пригласить его в Иран. Поэт сразу же принял приглашение и собрался в путь.

Мы желали, чтобы поэт провёл не один день в осиянности исламом и Исламской революцией, чтобы он воочию увидел гордую и славную нацию, бунтовавшую против тирании и тиранов, а ныне воплощающую свою победу в различных областях созидания – ведь этого желал сам поэт! Мы хотели, чтобы он увидел ислам – таким, о котором он мечтал: живым, ищущим, полным энергии и революционного настроя. Чтобы он уверился в осуществлении этой мечты и чтобы сердце его успокоилось в близости её воплощения; чтобы длинный путь его жизни успешно завершился. Но мыслимо ли, чтобы тревожная, бушующая и пылающая душа поэта – прожившего восемьдесят лет в бурях и в стычках с врагами, во вражде и непримиримости с ними – нашла бы мир и тишину и успокоилась бы, наконец?

За то время, что он провёл в Иране, он встречался со мной и высказывал наилучшие чувства по отношению ко мне и к общественному строю Исламской республики. Экземпляр книги воспоминаний он также подарил мне, с такой стихотворной надписью:

Затем на праздник Гадир[33] он прислал мне касыду, которой предпослал такие строки, начало их содержит обращение к имаму Али:

И ещё одну касыду он мне прислал, с такими предпосланными ей строками:

В этой касыде, отвечая некоторым братьям, которые обвиняли его в молчании, поэт написал:

Поэт молчал по той причине, что наблюдал молчание своих сотоварищей:

Цель этих моих кратких воспоминаний о Джавахири – показать частицу моей любви и интереса к современной арабской поэзии хорошего уровня. Я надеюсь, что эта разновидность поэзии выполнит свой долг, что она правдиво – в направлении лучшей жизни – выразит лозунги исламской уммы.