Тюремные коридоры пропитались страхом – телесные пытки, психологический террор, методичное уничтожение человеческого достоинства. Руководство тюрьмы проводило подавление и пытки исламских заключённых с крайней грубостью и безжалостностью. При всём сказанном, я заметил в этой тюрьме одно поразительное явление, которое можно назвать «величием ислама». То есть, несмотря на то что последователи ислама были ослаблены, а их гонители считались всемогущими, в глаза бросалось именно указанное величие.

В последние годы моих арестов наши беды и муки достигли пика, так что никто и не думал о возможности возвращения ислама на общественную сцену. Мы проявляли упорство, зачитывая вслух радостные вести из Корана; во время намазов многократно повторяли суру «Изобилие» и внушали самим себе, что упомянутый в ней райский источник Коусар поможет в конце концов установить исламское правление. Но все материальные расчёты говорили о невозможности возвращения ислама.

В разгар этих тюремных боёв однажды меня вызвали в допросный кабинет. Однако отвели не в обычный кабинет допросов, а в другую комнату. Вошёл Каве – начальник следственного отдела (после революции сбежавший за границу). Удивительно улыбаясь, он начал расспрашивать о моём самочувствии с непривычной мягкостью. Я удивился: этот человек меня лично избивал, и вдруг такая доброта и сочувствие! Он заговорил о том, насколько просто моё обвинение и насколько понятно моё дело. В это время в кабинет вошёл Мошири – следователь, который и вёл моё дело, – подошёл и рядом со мной и с Каве сел за столом. Каве был моложе его, однако возглавлял группу следователей, в том числе был и начальником Мошири. Каве продолжал свою речь и, указав на Мошири, заметил: «Он может тебе помочь».

Становилось очевидным – Каве этим спектаклем пытался возвестить мне скорое освобождение, одновременно смывая с рук следы своих преступлений. Всю грязь он старательно перекладывал на этого мелкого чиновника, будто тот был единственным виновником моих страданий.

Но Мошири не растерялся. С едва уловимой усмешкой, исполненной тонкой иронии, он парировал:

– Да, мы молим Всевышнего о благоприятном исходе вашего дела. Однако, – его взгляд скользнул в сторону Каве, – решение всецело зависит от нашего руководителя. Пусть он и моложе меня годами, но будущее его – лучезарно!

Я осознал – меня готовятся выпустить. Но зачем этот фарс? Для чего эта словесная дуэль на моих глазах? Почему каждый из них так отчаянно пытается обелить себя перед безоружным узником, чью жизнь они могли оборвать одним лишь кивком?

Ещё до них другой следователь, Кучисфахани, неожиданно заговорил со мной о своей набожности:

– С детских лет я не пропускал ни одной проповеди шейха Хосама в Реште, – говорил он, будто это могло как-то оправдать его грязное ремесло.

Но что заставляло этих людей, облечённых абсолютной властью, вдруг надевать маски благочестия? Что заставляло их заискивать перед тем, кого ещё вчера они могли растоптать без последствий?

Ответ крылся в том самом необъяснимом феномене – непреодолимом величии Ислама. Они могли обладать всей полнотой земной власти, но перед истинно верующим человеком неизбежно ощущали себя ничтожными. Мусульманин, даже в кандалах, оставался для них недосягаемо велик – словно гора, перед которой они были лишь жалкими песчинками.