В феврале 2024 года в ведущем американском журнале о внешней политике «Форин афферс» вышло интервью Роберта Гейтса с грозным заголовком – «Боится ли еще кто-нибудь США?»[96]. 80-летний Гейтс, в разное время возглавлявший Пентагон и ЦРУ, сперва подбадривает читателя: американский флот мощнее китайского, Россия не так сильна, как хочет казаться, а союза Москвы и Пекина в истории никогда не было и не будет, мол, не бойтесь. Но дальше он начинает рассуждать о самих Соединенных Штатах, и его настроение портится. Он называет Америку «недееспособной державой», сетует на внутриполитический разлад и предупреждает о тревогах союзников.

Роберт Гейтс – знаменательная фигура во внешней политике Америки последних лет тридцати. Сын торговца автомобильными запчастями из штата Канзас, он дослужился до поста главного разведчика Америки при Буше-старшем и главного военного при Буше-младшем, а в промежутке поработал президентом одного из ведущих учебных заведений юга Америки – Техасского университета A&M. Находясь обычно в тени публичных дискуссий, Гейтс всегда оставался на острие ключевых событий. Идейный республиканец, он презирал политиков, но в трудные для страны минуты всегда вставал на стражу интересов истеблишмента. Вот и теперь, когда американская политика «сошла с колеи», Гейтс взялся внушить власть имущим главную, по его мнению, мысль: «Америку больше не боятся, значит не уважают».

Точно так же думает другой человек, которого Гейтс, возможно, презирает больше всех, – его однопартиец, президент Дональд Трамп. Трамп постоянно говорит об утрате Америкой былого уважения в мире и винит в этом своих предшественников. Как же получилось, что страж интересов «глубинного государства» глобалист Гейтс и идейный борец с этим «государством» националист Трамп сошлись в главном?

В начале 1990-х годов в Вашингтоне царило праздничное настроение: Советский Союз прекратил свое существование, США победили в холодной войне. Пока политический класс Америки размышлял об управлении постбиполярным миром, «придворные» интеллектуалы упражнялись в изящности объяснительных конструкций происходящего и прогнозах на будущее. Мир еще не успел оправиться от идеологем биполярной эпохи, как в пространство смыслов были впрыснуты идеи, на многие годы определившие дискуссии о характере международных отношений. Так Соединенные Штаты устанавливали контроль над интеллектуальной повесткой в постбиполярном мире.

Из всего ассортимента концепций того времени по степени влияния на американскую политику и популярности за пределами США выделяются, пожалуй, четыре: «конец истории» Фрэнсиса Фукуямы (1989)[97], «момент однополярности» Чарльза Краутхаммера (1990), «мягкая/жесткая силы» Джозефа Ная – младшего (1990) и «столкновение цивилизаций» Сэмюэля Хантингтона (1993).

По мнению Фукуямы, триумф США в холодной войне означал, что исторический поиск человечеством лучшей формации своего развития завершился всеобщим принятием в качестве такой формации либеральной демократии и капитализма свободного рынка. Иначе говоря, не нужно было больше искать более эффективную идеологию и модель развития – она нашлась[98].

Краутхаммер предупреждал о том, что сложившийся после окончания холодной войны дисбаланс в мировой политике, где США оказались единственной и доминирующей сверхдержавой, продлится не вечно. Главными ревизионистами американского доминирования, по мнению автора, будут Япония и Германия (а не Китай и Россия, как теперь выясняется), и Америке нужно использовать этот шанс на лидерство, чтобы сформировать международную среду в соответствии со своими интересами.

Дж. Най – младший сформулировал принципы управления другими посредством формирования их собственных желаний. Достичь этого, согласно его теории, гораздо эффективнее через убеждение и притягательность популярной культуры, институтов образования и науки – «мягкую силу» (soft power), а не через принуждение – «жесткую силу» (hard power), в арсенал которой он включал военные интервенции, экономические санкции и иные формы «мускульного» давления.

Наконец, идея «столкновения цивилизаций» Хантингтона исходила из того, что мир состоит из восьми этнокультурных формаций, а дальнейшее развитие мировой истории будет зависеть от исхода конфликтного взаимодействия между ними.

Все эти работы, которые можно назвать тетралогией американского глобализма, предлагали ответы на ключевые для американской стратегии в новом веке вопросы и задавали траектории развития для других. Фукуяма рассуждал о «концептуальной рамке» развития человечества (как бы отвечая на вопрос «Что?»); Краутхаммер предупреждал о непродолжительном характере американского доминирования («Когда?»); Най подсказывал варианты продления этого доминирования на ближайшее столетие («Как?»); а Хантингтон рисовал карту будущего мира, раздираемого цивилизационными конфликтами, отвечая сразу на все вопросы – что, где, когда и как.

О «конце истории» в Америке рассуждали уже не в первый раз. В 1967 году была опубликована работа сенатора Уильяма Фулбрайта с говорящим названием «Самонадеянность силы»[99]. Размышляя о «полных победах», которые США одержали в двух мировых войнах, Фулбрайт отмечал, что Америка вела себя так, «как будто наступил конец истории, как будто с уничтожением наших врагов наступила бы золотая эра мира и счастья человеческого на земле». Вместо этого, замечал сенатор, после 1945 года американцы «к своему ужасу и удивлению» обнаружили, что «история продолжается и что наша победа привела к возникновению стольких же проблем, сколько их разрешила». Многолетний председатель сенатского комитета по международным делам У. Фулбрайт задолго до Дж. Ная осознал возможности «мягкой силы» Америки открывать «умы и сердца» других народов[100] и предостерегал от чрезмерного упования на силу «жесткую»:

«Достигнув больших успехов, Америка сейчас подошла к такому историческому рубежу, когда великая нация стоит перед опасностью непонимания, что она может сделать и что лежит за пределами ее власти. Другие великие державы, оказавшись в подобной ситуации, домогались слишком многого, растрачивали свои силы на решение непосильных задач, приходили в упадок и в конце концов пали. Причины этой болезни еще не ясны полностью, но ее рецидив является одним из явлений истории: сила склонна отождествлять себя с добродетелью. Великая нация странным образом считает, что ее сила – проявление божьего благословения, возлагающего на эту нацию особую ответственность за другие народы, чтобы переделать их по своему образцу и подобию. Сила принимает себя за добродетель и склонна считать, что она все может. Раз внушив себе идею своего предназначения, великая держава не в силах расстаться с мыслью, что она может и должна осуществлять волю божью»[101].

Это замечание Фулбрайта во второй половине 1960-х с той же точностью могло быть описанием состояния Америки в конце 1980-х – начале 1990-х: ощущение «конца истории» от победы над коммунизмом смешалось с убежденностью в данном свыше предназначении «идти и научить народы».

В это непростое, но интересное для Америки и всего мира время Роберт Гейтс возглавил Центральное разведывательное управление. В некоторых советских патриотических изданиях аббревиатуру ЦРУ иронично расшифровывали как «цель – Россией управлять», имея в виду ориентацию этой структуры на борьбу с «главным противником» в лице Советского Союза. Так получилось, что Гейтс как раз и был профессиональным советологом[102]: эта специализация пригодится ему на протяжении всей карьеры, но в начале 1990-х ему приходилось думать о более широкой географии американских проблем. Перед ним стояла задача помочь руководству США на практике воплотить то, о чем рассуждали в «вашингтонских гостиных»: максимально использовать ситуацию «однополярного момента» – увеличить отрыв Соединенных Штатов от возможных конкурентов, превратить вчерашних врагов в союзников, союзников – в друзей и всех вместе – в вассалов.

В этом предприятии особенно помогала американская поп-культура: она делала мир чрезвычайно проницаемым для американских идей и интересов[103]. К тому же большинство друзей и противников того времени особенно этому и не сопротивлялись, скорее наоборот, сами этого жаждали. Видеокассеты с боевиками «Рэмбо» и «Терминатор», а потом и очереди в первый московский «Макдоналдс» были лучшей иллюстрацией того, почему Америка доминирует в мире – она сумела сделать так, чтобы ее культурный продукт желали. В этих условиях задача разных структур, включая возглавляемую Гейтсом, заключалась в том, чтобы как можно больше простых людей (и политиков) по всему миру еще больше полюбили Америку, поверили в американскую мечту, приняли ее как собственную жизненную установку.

С этой целью в конце июня 2000 года госсекретарь США Мадлен Олбрайт, тоже профессиональный советолог, прилетела в Варшаву. Здесь по инициативе США собралась представительная конференция – министры иностранных дел 106 государств должны были провозгласить создание Сообщества демократий (Community of Democracies). Руководивший в то время Соединенными Штатами демократ Билл Клинтон на излете двух президентских сроков задумывался о собственном наследии и стремился зафиксировать идеологическое лидерство Америки.

Продвижение демократии было одной из главных целей клинтоновской администрации. Поэтому на конференцию позвали почти всех, кому в 1990-х Америка активно помогала встать на демократические рельсы, в том числе и Россию. В подписанном по итогам встречи документе Сообщество демократий выражало «приверженность принципам Хартии ООН и Всеобщей декларации прав человека», подтверждало «уважение международного права» и признавало «универсализм демократических ценностей».

За год до конференции в Варшаве коалиция демократических стран – членов НАТО разбомбила Югославию, и недовольство «политикой Запада» уже нарастало в отдельных странах. «Однополярность» пока еще была главной характеристикой мира, но ее «момент» постепенно улетучивался. Америка, впрочем, не обращала на это внимания, а конференция Сообщества демократий укрепляла иллюзию того, что провозглашенный Фукуямой «конец истории» действительно наступил – все «цивилизованные» игроки мировой политики сделали свой выбор. Уничтожение башен-близнецов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года показало, однако, что «нецивилизованные» игроки свой выбор тоже сделали. По мере угасания «однополярного момента» и усложнения для США международной среды влюблять в себя становилось сложнее.

«Что стало с Америкой: она изменилась к лучшему или к худшему?» – с таким вопросом в 2021 году журналисты газеты «Вашингтон пост» и телеканала «Эй-би-си ньюс» обратились к американцам накануне 20-летней годовщины тех чудовищных терактов[104]. 8 из 10 опрошенных ответили, что те события «надолго повлияли на облик Америки», а почти половина респондентов сочли, что 11 сентября «изменило Америку к худшему». Тремя годами ранее, в сентябре 2017 года, исследователи из центра социологических исследований Pew Research Center попросили американцев назвать время или событие в их жизни, когда они больше всего испытывали чувство гордости за Америку и когда им было больше всего стыдно за свою страну. Выяснилось, что больше всего американцы гордятся именно «реакцией США на теракты 11 сентября» – тем, как Америка приняла удар в те страшные дни. Вместе с тем американцы находили постыдным то, что США вообще умудрились пропустить такой удар, а затем вторгнуться в Афганистан и Ирак, избрать ошибочную стратегию в борьбе с терроризмом и вдобавок неуважительно относиться к ветеранам боевых действий. 5 из 13 эпизодов современной истории США, за которые респондентам было неловко, также прямо или косвенно были связаны с событиями 11 сентября. Можно спорить о степени политизированности таких опросов и методологии их проведения, но представленная картина верно отражает значимость 11 сентября как рубежной во многих отношениях даты – после нее Америка и остальной мир стали другими.

Короткий период всемирного сочувствия американцам после этой трагедии сменился негодованием по поводу вторжения в Ирак. Даже ближайшие союзники по НАТО не одобрили интервенцию. На постсоветском пространстве попытки посредством «цветных революций» заменить во власти тех, кто недостаточно горячо любил Америку, на тех, кто любил бы ее страстно, давали краткосрочный эффект, но усугубляли разногласия с Москвой. Выступление-манифест российского президента Владимира Путина на Мюнхенской конференции 2007 года ознаменовало окончание периода отношений с Соединенными Штатами образца 1990-х, когда Россия стремилась Америке понравиться и для этого приучала себя, говоря словами песни группы «Наутилус Помпилиус», «любить ее запретные плоды».

Тем временем Роберта Гейтса вызвали из уютного Техаса в суетный Вашингтон. В качестве главы Пентагона ему было поручено спасать администрацию Буша-младшего от фиаско в Афганистане и Ираке. Ведомая вице-президентом Диком Чейни команда не особенно стремилась снискать любовь остального мира. Скорее она руководствовалась принципом Теодора Рузвельта: «Стоит сжать [неприятелям] бубенцы, и их умы и сердца последуют за вами»[105]. Термин «неоконы» стал нарицательным и ассоциируется сегодня в большей степени с республиканцами[106]. В действительности же это большая и влиятельная идеологически заряженная надпартийная группа в истеблишменте, для которой важнее «заставить бояться», чем «научить любить». Неоконы не просто полагались на силу в международных делах – так делали не только они и не только в США, – они сделали коренящуюся внутри Америки «культуру насилия» частью внешнеполитической культуры. Некоторые социальные антропологи считают, что в самих США истоками такой культуры являются три явления: рабовладение, уничтожение индейцев и жесткие порядки Дикого Запада, романтизация которых пропитала остальную страну[107]. Фактически неоконы считали нормальным общаться с другими странами по принципу, сформулированному устами героя популярной в 1970-х телепрограммы «Насилие в Америке»: «Зачем мне с тобой спорить, если я просто могу тебя пристрелить?»

Постепенно практики «жесткой» силы нивелировали эффекты от силы «мягкой». Правительство и окологосударственные фонды вкладывали миллиарды в программы публичной дипломатии и образовательных обменов, в развитие гражданского общества и СМИ, но силовые акции Вашингтона обнуляли усилия по завоеванию симпатий народов мира. Большинство из них по-прежнему были открыты для американского культурного и образовательного продукта, но политику Вашингтона воспринимали все более критически. В острых ситуациях недовольство Америкой как державой проецировалось на связанные с ней культурные образы – бились стекла в «Макдоналдсах», поджигались звездно-полосатые флаги.

Наблюдая за деградацией Pax Americana, другой патриарх американской политики, республиканский сенатор Джон Маккейн, во время своей президентской кампании 2007 года предложил создать Лигу демократий. Лига не претендовала на то, чтобы заменить ООН, но должна была, по задумке Маккейна, стать организацией, «где мировые демократии будут вместе обсуждать проблемы и предлагать решения на основе разделяемых всеми принципов и общего видения будущего». Тем, у кого фамилия Маккейн если и ассоциируется с демократией, то только в варианте силового насаждения, предложение представителя старой гвардии республиканцев могло показаться в лучшем случае необычным – он как будто достал диковинный инструмент не из своего ящика. Но так только казалось: клинтоновское Сообщество демократий стремилось закрепить идеологическое лидерство Соединенных Штатов, а маккейновская Лига демократий была призвана сделать американскую внешнюю политику более эффективной – сенатор видел ее институтом усиления американского влияния на интересующие Америку страны. В тот период такой подход соответствовал потребностям Соединенных Штатов и пользовался двухпартийной поддержкой.

Избрание президентом в 2008 году соперника Маккейна сенатора Барака Обамы перевело идеологический рычаг из положения «насадить страх» в режим «внушить любовь». В Белый дом вернулись администраторы времен президентства Клинтона, а сам Обама, как когда-то Клинтон, заговорил о «вовлечении» (engagement), новой глобализации и надеждах на демократическое возрождение. Республиканец Гейтс оказался единственным из министров, кто сохранил пост при президенте-демократе. Еще на этапе избирательной кампании Обама обещал покончить с войнами в Ираке и Афганистане, и министр-прагматик, устраивавший обе партии, казался лучшим решением в этой ситуации. У Теодора Рузвельта можно было найти подходящее изречение и на этот случай: «Говори мягко, но держи в руках большую дубинку»[108]. Обама отвечал за первое, Гейтс – за второе.

«Большая дубинка», впрочем, не очень-то помогала: к кон-цу 2010-х годов в раздробленном Ираке правили бал про-иранские силы, в Афганистане попытки покончить с «Талибаном» путем увеличения американского контингента и выделения астрономических сумм властям в Кабуле результата не давали. Вряд ли виноват в этом был лично Гейтс, но его уверенность в том, что мерилом успеха служит «страх противников», приносила вреда больше, чем пользы. Последний аккорд этой политики прозвучал в Ливии в 2011 году, где Гейтс командовал вторжением американских войск для помощи повстанцам в свержении Муаммара Каддафи. Спустя два месяца, в июле 2011 года, Обама вручил Гейтсу высшую награду США – президентскую медаль Свободы. Один из ярких поборников политики устрашения покинул политический олимп, однако переключения между запугиванием остального мира и попытками вернуть его любовь случались в американской политике с тех пор еще несколько раз.

Сменивший Обаму Дональд Трамп сперва не искал способов заставить всех бояться США – он сам пугал своей эксцентричностью и сумбуром. Трамп много говорил о величии Америки, стремился тем самым вернуть ей утраченное, как ему казалось, уважение и сам хотел всем понравиться. Но конвертировать такой подход во что-то стоящее он не сумел и не успел. Джо Байден также начинал с попыток вернуть если уж не любовь, то хотя бы симпатию к Соединенным Штатам: в декабре 2021 года он в онлайн-режиме созвал первый саммит демократий, куда пригласили 110 стран.

Реанимация идеи саммита демократий фактически была попыткой разлить «старое вино в новые мехи». Классический представитель американского истеблишмента пытался возродить увядающее глобальное влияние США в ситуации, когда противоборство между великими державами обострялось по всем фронтам. Для этого он обратился к, возможно, самому мощному инструменту мобилизации союзников и сторонников Америки – идеологии. Званым на пир демократии сулили статус избранных, а остальные – прежде всего Россия и Китай, которых на праздник не позвали, – автоматом попадали в категорию автократов и душителей свобод. Такой подход закреплял разделительные линии в мировой политике, сводил ее к понятной для простых американцев картине: хорошие парни против плохих.

Однако накопившийся к моменту избрания Байдена ворох международных проблем вкупе с провозглашенным им принципом «идти и одновременно жевать жвачку» (to walk and chew a gum) – то есть сотрудничать там, где это выгодно, и сдерживать противников на остальных направлениях – стал естественным ограничителем его политики. К тому же список приглашенных на саммит стран вызывал смешанные чувства – некоторые из них, как, например, Украина и Польша, критериям демократичности, строго говоря, соответствуют едва ли. Но для Байдена это было не очень-то и важно, поскольку ситуация в мире коренным образом отличалась от той, в которой предпринимались предыдущие попытки сплотить демократии. Теперь у Америки появились официально объявленные противники – Китай и Россия. А коли так, надо было стараться переманить на свою сторону как можно больше стран, сведя поддержку оппонентов к минимуму. Поэтому на саммит были приглашены как традиционные противники Москвы и Пекина, так и государства, настроенные к ним дружелюбно, пусть даже назвать их демократиями можно было с большой натяжкой.

Саммит демократий задумывался администрацией Байдена как новая структура, которая могла бы взять на себя порядкоформирующую функцию: мир переживает смену вех, и упустить инициативу, равно как и обременять себя обязательствами соблюдать Хартию ООН, американцы не могут, а Совет Безопасности все чаще отказывается одобрять действия Америки – нужны новые инструменты и институты такой легитимации. Но для «слета демократий» была и еще одна причина – положение дел в самой Америке. Предложение Байдена о саммите зазвучало громче после «похода на Капитолий» разгневанных результатами выборов трампистов. Когда на глазах всего мира американский конгресс чуть было не оказался захвачен мятежниками, изображать себя эталоном демократии стало для США значительно сложнее. Причем вера в американское моральное и политическое лидерство пошатнулась не только за пределами страны. Америке требовалась ценностная перезагрузка внутренней повестки. Саммит демократий стал способом эту перезагрузку осуществить. Участие сотни иностранных президентов, активистов и общественных деятелей в ведомом США мероприятии касательно судеб современной демократии должно было укрепить веру простых американцев в то, что их страна остается лидером свободного мира и что только она способна защитить этот мир от автократов.

Начало российской спецоперации на Украине потребовало от Соединенных Штатов быстрой мобилизации союзников и приведения к порядку сомневающихся. Времени на их «обольщение» не было, Америка вернулась в режим насаждения страха. Посыл для союзников максимально упростился: «Нет времени объяснять, враг у ворот, делайте как вам говорят». Более послушные, как Германия и Южная Корея, поспешили вопреки собственным интересам порвать связи своих крупнейших компаний с российским рынком. Более строптивые, как Турция и арабские монархии, напротив, попытались заработать на конфликте, и тогда некоторые их компании были показательно наказаны вторичными санкциями.

* * *

Вопрос о том, на чем должно основываться правление – на страхе или любви, – один из ключевых в теории и практике лидерства. В трактате XVI века «Государь» флорентийский мыслитель и политический деятель Никколо Макиавелли идеальным считал вариант, при котором правители «достигали одновременно и того и другого [любви и страха]». Но поскольку такая комбинация в политической практике – редкость, и чаще приходится выбирать одно из двух, то «в видах личной их выгоды… полезнее держать подданных в страхе». Эту максиму брали на вооружение многие правители в разных исторических эпохах. Проблемы, однако, начинались у тех, кто забывал, что далее Макиавелли предостерегал: «Заставляя бояться себя, государи должны, однако, стараться не возбудить против себя ненависти».

Американцы, как правило, не сильно беспокоятся о последнем. Результат важнее. В коротком рассказе «Мы – англосаксы» от 7 сентября 1906 года Марк Твен повествует о собрании клуба любителей путешествий «Дальние концы Земли», членами которого были свыше ста именитых британских и американских бизнесменов, политиков, журналистов и представителей творческой интеллигенции, включая самого писателя. Они регулярно встречались для джентльменских посиделок – покурить, выпить, поиграть в карты и обменяться историями о своих заморских поездках в стилистике одобрения англо-американской колонизации неевропейского мира. Твен, с одной стороны поддерживавший распространение по всему миру английского языка и культурного влияния Америки через литературу, с другой – был противником насаждения колониальных практик:

«Не знаю, к худу или к добру, но мы продолжаем поучать Европу. Мы занимаемся этим уже более ста двадцати пяти лет. Никто не приглашал нас в наставники, мы навязались сами. Ведь мы – англосаксы… Наш девиз: „В Господа веруем!“ Когда я читаю эту богомольную надпись на бумажном долларе (стоимостью в шестьдесят центов), мне всегда чудится, что она трепещет и похныкивает в религиозном экстазе. Это наш официальный девиз. Подлинный же, как видим, совсем иной: „Когда англосаксу что-нибудь надобно, он идет и берет“»[109].

В период второй администрации Дональда Трампа подход «идти и брать» стал не просто modus operandi, а фирменным знаком американского президента. Одних он восхищает – мол, Трамп молодец, делает что хочет. В других возбуждает ту самую ненависть – дескать, совсем уже эти янки обнаглели. В отличие даже от первого срока Трамп больше не сильно беспокоится о том, будут ли Америку бояться или любить. Главное, чтобы платили. А будут ли платить, потому что боятся или любят, – дело второе. С таким отношением во многом связана философия Трампа в области политики пошлин. Одновременно с этим он взял на вооружение и озвученную Рональдом Рейганом идею «мира посредством силы» (peace through strength). Корневым идейным принципом концепции была убежденность в том, что залогом сдерживания Советского Союза и поддержания мира с идеологическими противниками была сильная армия:

«Мы слишком хорошо знаем, что война наступает не тогда, когда силы свободы сильны, а когда они слабы. Именно тогда тираны поддаются искушению», – гласит отрывок из выступления Рейгана на партийном съезде в 1980 году, который сегодня красуется на сайте его Президентской библиотеки в городке Сими-Валли, штат Калифорния. При Рейгане подобная логика подразумевала не только увеличение военных расходов на модернизацию систем вооружения и разработку передовых изделий, но и проведение более наступательной внешней политики по всему миру, которая бы отбила у противников охоту связываться с Америкой где бы то ни было.

Вторая администрация Трампа состоит из людей разных идеологических течений правого толка, от сторонников избирательного вовлечения до наследников Рейгана, выступающих за более напористый курс, до симпатизантов неоконам Буша-мл. Такая композиция настораживает в части использования «мира посредством силы». Одни опасаются, что боевитость неоконов затянет США в новую войну, другие – что миролюбие умеренных будет посылать в мир неверные сигналы и противники Америки начнут наглеть.

Дабы успокоить и тех и других, администрация в начале марта 2025 года опубликовала на сайте Белого дома детальное разъяснение того, как президент Трамп понимает рейгановскую идею. В первой части документа содержался подробный перечень проблемных ситуаций, в которых Трамп навел порядок: усадил Москву и Киев за стол для (прямых) переговоров; добился освобождения американских заложников в разных странах; заставил Панаму порвать экономические отношения с Китаем и т. д.

Во второй – перечислялся набор мер по «восстановлению» вооруженных сил США «как самых сильных и мощных в мире», в результате чего повысился престиж армейской службы и в 2025 году случился рекордный за 15 лет приток новобранцев во все рода войск[110].

Казалось бы, все должны были остаться довольными. Однако первый стресс-тест этой доктрины случился на шестом месяце правления Трампа: военное обострение между Израилем и Ираном в июне 2025 года поставило ребром вопрос о вмешательстве в конфликт США. Решение нанести удары по ядерной инфраструктуре Ирана далось Трампу нелегко и предсказуемо болезненно отразилось на прочности его коалиции MAGA: неоконы ликовали, умеренные были в растерянности, электорат Трампа – в замешательстве: неужели очередная «вечная война»?

Тогда все обошлось. Более того, взявшийся защищать решение Трампа вице-президент Джей Ди Вэнс придумал этому элегантное объяснение. Назвав удар по Ирану «хет-триком» (разрушили ядерную программу, не втянулись в крупный конфликт, проложили «путь к миру»), Вэнс увидел в этом пролог к «доктрине Трампа»: точечное, но мощное применение военной силы там, где затронуты национальные интересы; уклонение от вовлечения в затяжные вооруженные конфликты; реагирование на наиболее значимые из них[111]. Иными словами, концепция «мир посредством силы» делает ставку на страх как источник уважения. Новая военная компания США и Израиля против Ирана, начавшаяся 28 февраля 2026 года, отменила уже и эти принципы: задуманное как «точечная», операция быстро масштабировалась и затянулась дольше запланированного.

В политике Трампа есть и третий срез темы «любить – бояться – уважать». В свое время английский писатель Оскар Уайльд советовал «влюбляться в самого себя – это обеспечит роман на всю жизнь». Правда, Уайльд в свойственной ему манере иронизировал. Трамп, кажется, воспринимает эту установку вполне серьезно. Своей избирательной кампанией и последующим правлением он личным примером старается убедить американцев, что им прежде всего нужно полюбить самих себя, тогда и другие будут любить, уважать, а то и бояться. Этот подход имеет конкретный «педагогический» эффект: последние несколько лет под влиянием прогрессистских идей Америка стала оспаривать собственные идеалы, бросать вызов авторитетам прошлого, начала в себе сомневаться и перестала сама себя любить. И вот уже отцы-основатели представляются не идейными любителями свободы, а лицемерными рабовладельцами; памятник освободителю рабов Аврааму Линкольну сносят, потому что в его изображении освобожденный раб сидит у ног президента с порванными цепями, но с позиций сегодняшнего дня это выглядит оскорбительно для чернокожих; Христофор Колумб, имя которого прославляют специальным праздником во второй понедельник октября за то, что он открыл путь европейцам в Новый Свет, с каждым годом становится все более неудобным, ведь, как выясняется, европейцы принесли с собой колониальные практики, погубившие автохтонное население этого континента. Стало быть, Колумб никакой не герой, и если уж отмечать день его прибытия к американскому берегу, то чествованием не итальянцев[112], а коренных американцев, индейцев, они-то пострадали гораздо больше.

Эти споры об исторической памяти американцев неизбежны. Общество меняется, появляются новые факты истории, события прошлого обрастают новыми интерпретациями. Консерваторы винят в форсировании этих сюжетов левых либералов: мол, ничего святого по отношению к своей стране у них нет, все бы им расшатать. Либералы парируют: нельзя жить мифами, когда-то сконструированными в угоду одним группам и в ущерб другим, это слабое основание для сильной страны. Оказавшиеся в эпицентре этой дуэли смыслов рядовые граждане окончательно запутываются и начинают все больше ностальгировать по временам, когда всех этих споров не было, когда все было просто и понятно, и когда Америку, как им кажется, все и любили, и боялись.

Политические школы согласно концепции У. Р. Мида

Томас Пейн. Здравый смысл.

Портрет Томаса Пейна. Художник Джон Уэсли Джарвис.

Холст, масло. 1806–1807 гг.

Источник: Национальная галерея искусства, Вашингтон, США.

Рис. 1. Динамика роста межпартийного разрыва в конгрессе (1971–2022)

Источник: Анализ результатов голосований Pew Research Center по методу оценки идеологических позиций политиков DW-NOMINATE. Данные получены 18 февраля 2022 года.

Рис. 2. Динамика идеологического сдвига конгресса вправо (1971–2022)

Источник: анализ результатов голосований Pew Research Center по методу оценки идеологических позиций политиков DW-NOMINATE. Данные получены 18 февраля 2022 г.

Рис. 3. Динамика развития партийных антипатий (1994–2022)

Источник: Среднегодовые данные опроса Pew Research Center American Trends Panel. (2020–2022) и телефонных опросов Pew Research Center (1994–2019).

Президент Дональд Трамп во время посещения Национального мемориала «Гора Рашмор», г. Кистон, шт. Южная Дакота (США). 3 июля 2020 года.

Источник: Saul Loeb/AFP/Getty Images

40-й президент США Рональд Рейган приветствует на приеме в Белом доме нью-йоркского бизнесмена Дональда Трампа, будущего 45-го и 47-го президента США. 11 марта 1987 года.

Источник: Ronald Reagan Presidential Library