В мае 1787 года в Филадельфии, штат Пенсильвания, собрался Конституционный конвент. Изначально делегаты съехались, чтобы пересмотреть Статьи Конфедерации – на тот момент основной документ Америки. По нему, после Войны за независимость с Британией, ключевые полномочия были у штатов. Собравшиеся на конвент хотели несколько усилить федеральное правительство. Но обсуждение будущего устройства Америки получились настолько бурными, что участники прозаседались до середины сентября и в итоге написали совершенно новый и первый в своем роде документ – Конституцию США.
В тот год лето в городе выдалось не очень жарким, но очень влажным, с неимоверным количеством мух и комаров. Все это время делегаты сидели в традиционных для того исторического периода одеяниях – фраки, камзолы, шелковые рубашки, кюлоты и чулки – и работали в помещении с плотно закрытыми окнами, как того требовал конфиденциальный характер их заседаний. В сочетании с высокой влажностью и докучавшими насекомыми условия для такой важной миссии были, мягко говоря, неидеальными. Но делегаты не сдавались: как водится, когда в одной комнате собирается группа рассуждающих о политике мужчин, полемика почти по каждому пункту выходит острой. Спорили о роли правительства, полномочиях штатов, рабовладении и много о чем еще – и так три месяца. Обсуждался и вопрос английского языка.
Многие отцы-основатели высказались против занесения в Конституцию пункта об английском как единственном государственном и официальном языке Соединенных Штатов. Одни верили, что американская идентичность не должна быть подвязана к какому-либо одному языку. Другие опасались, что подобный шаг мог осложнить процедуру ратификации будущей Конституции, поскольку значительная часть населения колоний все еще не говорила на английском или знала английский, но предпочитала говорить на языках тех стран, откуда они прибыли в Америку. В штате Пенсильвания, например, повсеместно звучала немецкая речь (тот же Бенджамин Франклин издавал там газету на немецком). В Нью-Йорке и Нью-Джерси проживало много носителей нидерландского. Французский имел широкое распространение в Луизиане и в регионе Великих озер, а испанский – во Флориде и некоторых частях южных штатов. Кроме европейских, в разных колониях были еще живы языки индейских племен и африканцев, завезенных из разных частей Африки. Да и некоторые отцы-основатели, такие как Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин, были полиглотами, поэтому не считали многоязычие первостепенной проблемой нового государства. В конце концов, с чего бы опасаться за сохранность английского, чьи позиции и без того год от года укреплялись естественным образом: языковому «Вавилону» в тогдашней Америке был нужен lingua franca – общий язык для повседневной и деловой коммуникации. Так спокойно, однако, рассуждали не все. Джон Адамс[261], ставший через десять лет после того заседания вторым президентом США, считал, что единый язык был крайне важен для новой нации. Однако тогда его мнение было в меньшинстве, и в Конституции официальный статус английского так и не был закреплен.
К тому моменту американский вариант английского языка уже заметно отличался от своего британского «прародителя». Подобно пресловутому «плавильному котлу» это была густая смесь «этнических» терминов и идиом, успевших проникнуть в американский английский и закрепиться в нем. Дело в том, что прибывавшие в Новый Свет иммигранты не всегда находили в английском слова для описания новых для себя явлений и толковали их в более привычных для себя терминах. С другой стороны, неважное знание английского у первых переселенцев не с туманного Альбиона способствовало наименованию объектов самыми простыми словами на основе первичных ассоциаций, аналогий или звукоподражания. Так в американском английском стала появляться лексика и нормы произношения, отличные от британского[262],[263].
К этой первой характеристике, положившей начало сепарации американского варианта от британского, вскоре добавилась вторая: встречаясь с представителями других народов, американские колонисты не только обучали их своему языку, но и активно заимствовали слова из языков этих народов. Голландцы в Новом Амстердаме (переименованном в сентябре 1664 года в Нью-Йорк) подарили английскому языку слова yacht (речное судно), brief (короткое письменное сообщение) и spook (страшилка, призрак). Испанцы во Флориде дали колонистам el lagarto (ящерица), которое со временем трансформировалось в alligator (аллигатор). Они же первыми использовали negro (черный) применительно к африканским рабам.
Начало торговли с индейцами открыло еще один кладезь новых слов – так в американском английском прижились некоторые виды овощей, животных, географические названия, а потом и целые штаты. Произношение индейских наименований давалось поселенцам нелегко, и тогда они их упрощали. Так индейское isqoutersuash стало squash (кабачок), arathkone было преобразовано в raccoon (енот), jonakin превратилось в johnny cakes (тонкие лепешки из кукурузной муки), а Muhsachuweesut стало Massachusetts – штат Массачусетс. Контакты с инородцами способствовали не только все большему превращению британского английского в американский, но и формированию самой американской нации с замешанной на британской, но все же самобытной идентичности.
Новый слой американского английского сформировался под влиянием контактов с африканскими рабами. В отличие от других этнических групп, массово прибывавших в Америку, африканцы не могли выбирать место своего поселения. Однако компактное проживание в закрытых пространствах представителей разных африканских племен сформировало в их среде уникальную субкультуру, которая касалась и языка. Считается, что такие типично американские слова, как jazz и okay, произошли как раз из языков Западной Африки[264]. Забегая вперед, нужно отметить, что афроамериканцы, пожалуй, как никто другой по сей день оказывают огромное влияние на американский английский, прежде всего благодаря доминированию в популярной культуре и в музыке. Они же стали законодателями мод в т. н. культуре крутости (swag culture), популярной во второй половине 2000-х – начале 2010-х годов, связанной с хип-хопом и уличной модой[265].
Все эти тенденции не могли не беспокоить блюстителей чистоты английского языка в Лондоне. Англичан раздражала не только растущая экономическая самостоятельность американских колонистов и их политические амбиции, но и то влияние, которое американский диалект мог оказывать – и уже оказывал – на их родной язык. Сперва они относились к этому явлению скорее снисходительно: мол, американский вариант – это «нелепое искажение королевского английского». Негодование британцев росло, и спустя какое-то время они отзывались об американском английском уже как о «варварском» языке. Автор знаменитых «Путешествий Гулливера» Джонатан Свифт в 1712 году не скрывал своего возмущения, утверждая, что «произведения, написанные американскими колонистами, едва ли будут понятны без переводчика через век или два». Британские литературные авторитеты того времени даже бойкотировали американские идиомы в своих произведениях, считая их «грубыми и недостойными» по той причине, что речь и письмо жителей американских колоний изобиловали разговорной лексикой, которую британские аристократы считали уделом простолюдинов. Это при том, что в самой Британии полно своих малопонятных диалектов и акцентов, в том числе весьма «простолюдных».
Американцев такое отношение «старших братьев» лишь раззадоривало. Самобытное самосознание в колониях росло, и язык был важным атрибутом этого процесса. Эти тенденции усилились после Американской революции, когда колонии обрели независимость. Отказ от британских стандартов в государственном управлении дополнялся стремлением отцов-основателей подкрепить единство новой нации и культурным суверенитетом. Тут-то и пригодился Джон Адамс со своими идеями спасения «великого и могучего» американского английского. Он выступил с законодательной инициативой по созданию специального учреждения (он называл это «академией»), которое должно было заняться «исправлением, улучшением и установлением английского языка». Адамс был уверен, что торговля и рост населения Соединенных Штатов быстро сделают «новый английский» общеупотребительным. План такого учреждения – «федерального университета» – представил в 1788 году другой видный деятель, стоявший у истоков создания американского государства, д-р Бенджамин Раш. В документе, помимо прочего, высказывалась поддержка развития американского диалекта и содержался призыв к тому, что «современные английские книги должны перестать быть образцами стиля в Соединенных Штатах». В это же время активным участником общественных дискуссий на тему дальнейшего развития «самости» американского английского стал молодой лингвист и публицист Ной Вебстер – будущий «отец американской науки и образования».
Выходец из состоятельной и уважаемой семьи, Вебстер получил хорошее образование и сдал экзамен, позволявший ему заниматься частной юридической практикой. Но в стране в это время шла революция, и найти работу по специальности молодому выпускнику не удавалось, а первая попытка открыть свой бизнес провалилась. Горячий сторонник революции, Вебстер начал писать короткие патриотические эссе, которые вдруг стали популярными в народе. Одновременно с этим он открыл собственную частную школу для детей состоятельных родителей и подготовил методические пособия для занятий – книги по грамматике и правописанию. Они тоже имели коммерческий успех. Так Вебстер обнаружил свою нишу в создаваемом с чистого листа государстве: отказываясь от британского культурного наследия, Америка должна была начать создавать собственный интеллектуальный фундамент – он был готов его сформулировать. Работа по стандартизации новых норм американского английского стала главным направлением его деятельности, лингвистической и политической. В частности, Вебстер считал, что если при произношении смысл слова не меняется, из него можно смело выкидывать буквы. По этому принципу в американском английском за ненадобностью убрали букву u в слове colour («цвет»)[266], сочетания ugh в слове doughnut («пончик») и me из programme («программа») – ничего лишнего.
Чем больше Вебстер всем этим увлекался, тем крепче становилась его вера в превосходство американского национального самосознания над европейским в силу, как ему казалось, «превосходства американских ценностей над европейскими». В 1783 году, в возрасте 35 лет, Вебстер опубликовал первую книгу трехтомника, заложившего правила правописания, произношения и грамматики в американском английском. Она имела колоссальный успех и в какой-то период стала второй после Библии самой покупаемой книгой в Америке. Такая популярность не могла остаться незамеченной: Вебстер попал в поле зрения Александра Гамильтона – важной личности в пантеоне все тех же отцов-основателей. Гамильтон предложил плодовитому автору стать редактором ведущей на тот момент политической газеты партии федералистов и одолжил ему на переезд в Нью-Йорк немалую сумму денег в 1500 долл. (сегодня эта сумма равнозначна 35 тыс. долл.).
В 1806 году Вебстер опубликовал краткий словарь английского языка, а спустя 22 года – его расширенную версию: всемирно известный словарь Webster’s American Dictionary of the English Language[267]. К тому моменту в попытках отыг-рать утерянные позиции в борьбе за чистоту языка британские издатели выпустили целый ряд собственных словарей. Но остановить триумфальное шествие американского английского как самостоятельного варианта они уже не могли – американцы зафиксировали собственную норму. Этнический ирландец, писатель и драматург Джордж Бернард Шоу по этому поводу проницательно шутил: «Британцы и американцы – два великих народа, разделенных общим языком». Сам Ной Вебстер главным достижением своей жизни считал «спасение нашего родного языка» от «навязчивой педантичности, которая окружала английскую грамматику и произношение».
В изданной в 1955 году книге «Английская аристократия» британская писательница Нэнси Митфорд замечает, что грань, отделяющая средний класс от «пролетариев», проходит по линии грамматики, а от высшего сословия – по линии произношения и словарного запаса. В Америке определить принадлежность незнакомого человека к определенному социальному классу тоже можно по его речи, пусть это и не так заметно, как в Британии. Современный специалист по истории культуры и литературы Пол Фассел замечает, что средний класс в Америке тяготеет в речи «к величию и изысканности». В силу своей «склонности к ложной риторической элегантности» его «душу ловко цепляет рекламная манера изъясняться», а стремление подчеркнуть свое англофильство выражается в постановке ударения на первый слог в словах, где допускается ударение и на другие слоги. «Тяга – поистине роковая страсть – среднего класса к элегантности отличает его речь от прямолинейных выражений как высшего класса, так и пролетариев», – заключает Фассел[268].
В период между двумя мировыми войнами и особенно после Второй мировой американский английский благодаря кино и музыке сам стал мировым экспортером слов и выражений. Этот процесс продолжался с 1960-х по 1990-е, когда с легкой руки популярных рок-музыкантов возникали новые понятия и разные сленговые словечки, спустя несколько лет ставшие нормой: cool, groovy, awesome[269], right on, totally tubular, whatever[270], eat my shorts[271], gag me with a spoon[272], take a chill pill[273]. Язык знает много способов нового словообразования, и американский английский с удовольствием пользуется ими всеми. Но в это же время участилось использование фразовых глаголов и сокращений. Американцы все чаще стали разговаривать акронимами – это тип аббревиатур, образованных начальными звуками, которые можно произносить слитно, в одно слово: aka (also known as – «также известный как»), np (no problem – «без проблем»), asap (as soon as possible – «как можно раньше») и т. п.
В сегодняшней 333-миллионной Америке говорят на 350 языках[274]. Английский является родным для 80 % населения страны, но Конституция США по-прежнему не закрепляет за каким-либо языком статуса официального – право самостоятельно решать вопросы языковой политики по-прежнему находится у штатов. И лишь в марте 2025 года Дональд Трамп издал исполнительный указ, по которому английский стал официальным языком Америки. Впрочем, никакой специальной языковой политики на общегосударственном уровне за этим решением не последовало. Английский в Америке имеет закрепленный в образовательной системе и СМИ ряд свойств в области орфографии, грамматики, лексики, но единого общепринятого «американского акцента» не сложилось. Специалисты выделяют от 7 до 15 региональных диалектов, – понятие «стандартный американский английский» (Standard American English, SAE) используется для описания относительно нейтрального акцента в СМИ. Хотя этот акцент не привязан к определенному региону в Америке, жители Среднего Запада (штаты Огайо, Индиана, Мичиган, Висконсин, Миннесота и др.) с гордостью говорят, что именно их акцент взят за образец «общеамериканского английского»[275].
Пожалуй, главной современной особенностью языка можно назвать помешательство американцев на использовании акронимов в повседневной речи, политике и бизнес-среде. При этом они стараются, чтобы эти акронимы были благозвучными а не просто набором рядом стоящих букв: CAATSA[276], POTUS[277], MAGA, DEI… Быть может, американцы вовсе не используют акронимы больше остальных, но из-за доминирования в интернет-пространстве англоязычного контента, генерируемого в подавляющем большинстве именно американцами, они обладают бо́льшим, чем остальные, влиянием в развитии культуры общения акронимами. При этом отношение к засилью акронимов в американском английском тоже неоднозначное и является популярной темой интернет-пабликов[278].
«За исключением обычных интернет-акронимов (lol, tbh, idk[279]), когда их используют в определенной обстановке, меня их использование сильно раздражает. Особенно когда собеседник не способен сформулировать более-менее сложное предложение с реальными словами вмес-то этих аббревиатур. Не знаю, является ли это личной болью неносителя английского языка, но мой интерес пропадает, если аббревиатуры составляют больше 40 % общения с другим человеком», – сетует пользователь из Эквадора.
«Да они просто ленивые», – подхватывает другой анонимный пользователь.
«Мы не изобрели английский, но [благодаря акронимам] сделали его лучше. Акронимы – это круто!» – защищаются в чате американцы.
«Tbh, idk», – троллит иностранцев еще один пользователь из США.
Существует версия, что у американской одержимости сокращать слова имеется экономическая подоплека. Исторически печать книг и газет была более дорогостоящим предприятием в американских колониях, чем в Англии. Сказывалась стоимость доставки из Британии материалов и оборудования для печати, более ограниченные масштабы колониальной экономики и дефицит квалифицированных кадров для работы в этой сфере[280]. Поскольку каждый печатный знак прибавлял к стоимости продукции дополнительный цент, издатели и авторы старались по возможности писать емко, сокращать слова. Впрочем, исторических доказательств тому, что страсть к акронимам вызвана именно экономией, нет, поэтому изложенная версия – из разряда народных преданий.
В действительности природа этой странной увлеченности американцев акронимами многогранна. Возможно, самое простое объяснение касается использования акронимов молодежью. Это и стремление выразить себя через формирование «своего» языка, и маркер индивидуальной крутости, и желание показать в кругу сверстников, что ты «в теме». Сложнее с использованием акронимов другими группами населения.
«Прилив» акронимов в американский английский традиционно случается в послевоенные периоды: военные используют много сокращений в профессиональной среде, и эти сокращения имеют тенденцию со временем закрепляться на гражданке. Помимо того, что для военных акронимы – часть профессионального арго, сокращать слова требует сама специфика их работы: нужно экономить время (в том числе за счет экономии языковых средств) и сохранять секретность передаваемой информации. И то и другое находит отклик у рядовых американцев.
Кто-то считает, что дело вовсе не в тяге американцев к эффективности, а в том, что двигателем изобретательности всегда была человеческая лень. В этой версии чем больше американцы сокращают язык, тем больше это показатель растущей лени и стремления довести свою любовь к бытовому комфорту до новых высот – или, в этом случае, низин.
Еще один катализатор распространения акронимов – тяга ко всему секретному, стремление быть частью некой закрытой системы. Использование акронимов, особенно в профессиональной сфере, создает ощущение причастности к такому «эксклюзивному сообществу».
Выпускник одной из престижных американских бизнес-школ так вспоминает свой опыт трудоустройства в престижную компанию, куда он пришел на собеседование вместе с еще тремя кандидатами: «Специалист по работе с персоналом задал нам какой-то вопрос про развитие бизнеса, и на него взялся отвечать один из тех, кто пришел с нами. Этот зануда буквально сразу выпалил аббревиатур двенадцать: B2B, B2C, H2H, B2F… Слушать его было сплошным наслаждением, особенно потому, что сами работодатели, я в этом уверен, поняли только четыре из этих двенадцати, но парень продолжал. В итоге его и взяли. Теперь он один из них. Надеюсь, теперь он быстро усвоит именно те акронимы, которые они там сами используют, а не те, что он им называл»[281].
Справедливости ради, в самой бизнес-среде использование акронимов – это не только атрибут закрытого профессионального сообщества, но и практичный способ систематизировать информацию и запоминать основные положения. Этот третий драйвер распространения акронимов в американском английском дает еще одну подсказку о современных американцах: они действительно весьма изобретательны в том, как организовать работу с информацией, разложить ее по полочкам и при необходимости сделать хорошо продаваемой. Поскольку индустрия американской бизнес-этики доминирует в мире, огромное количество английских акронимов проникают в другие культуры, входят в нашу жизнь через книги, бизнес-тренинги и онлайн-курсы. Возможно, еще более важно то, что вместе с самими акронимами – их может «переварить» любой язык – проникает культура (и привычка) сокращать слова и создавать собственные акронимы, это как будто модно. Вряд ли стоит оценивать эту тенденцию в языке в терминах «хорошо» или «плохо». Но экономия на языке – это то, к чему нужно быть готовым в общении с американцами, особенно в профессиональной среде. Дело, разумеется, не только в сокращениях. Современный социальный контекст Америки предполагает умение излагать любую мысль в сжатом формате. Взять хотя бы пресловутый elevator pitch – короткий убедительный рассказ об идее или бизнес-продукте, который, выпади тебе шанс прокатиться в лифте с президентом, ты должен успеть произнести за 30–60 секунд, пока вы едете.
В Америке, где время – деньги и все делать нужно быстро, акронимы стали удобным способом сэкономить время – или хотя бы создать у себя иллюзию такой экономии. Эта особенность коммуникации в американском обществе активно проникает сегодня и в остальной мир, и вот уже не только в английском используют thx вместо thanks, но и в русском, случается, пишут не «спасибо», а «спс». Да и вообще сокращать слова стало мировым трендом на экономию языковых средств в пользу знаков, символов. Отсюда слова в мессенджерах все чаще замещаются эмодзи и мемами. Человечество начинало с наскальной живописи и эволюционировало к письменности. Не хотелось бы думать, что начался обратный процесс.