Глава 28. Больничная тишина

Глава 28. Больничная тишина

Больница обдирает человека до настоящего. Здесь не остаётся ни красивых ролей, ни эффектных фраз, ни удобных поз. Только страх, тело, ожидание и очень ясное понимание, кто рядом, когда тебе действительно страшно.

Максим был рядом.

Не громко. Не навязчиво. Не как герой мыльной драмы, который ночует под окнами и устраивает подвиги. Он просто оказался тем, кто с утра уже стоял у отделения с пакетом разрешённой еды, водой, зарядкой, чистой футболкой для меня, влажными салфетками и списком вопросов врачу, которые я сама забыла бы задать в этом тумане.

Это было невыносимо.

Потому что именно таким он и должен был быть всегда.

Я лежала под капельницей, слабая, злая, испуганная, с тяжестью внизу живота и постоянным прислушиванием к себе — не тянет ли снова, не болит ли сильнее, не происходит ли что-то ещё. А он сидел рядом и следил за всем с какой-то тихой, сдержанной яростью человека, который готов убить мир за один неверный симптом.

— Ты ел? — спросила я на второй день, потому что смотреть на его лицо без этого вопроса уже было невозможно.

Он моргнул, будто не сразу понял.

— Что?

— Ты ел хоть что-нибудь?

— Да.

— Врёшь.

— Немного.

— Господи.

Он неожиданно улыбнулся.

Слабо. Устало. Почти по-мальчишески.

— Ты лежишь на сохранении и всё равно контролируешь, поел ли я?

— Это не контроль. Это раздражение.

— Очень заботливое раздражение.

— Не зарывайся.

Он поднял руки, сдаваясь.

— Молчу.

И вот эти маленькие мгновения — дурацкие, простые, почти домашние — и были самыми опасными. Потому что в них возвращалось чувство, будто мы не катастрофа, а люди, которые могли бы справляться вместе. А это была самая страшная иллюзия из всех.

Врач, сухая женщина лет пятидесяти с очень внимательными глазами, однажды задержала его в коридоре дольше обычного. Я видела через стекло палаты, как они разговаривают. Он стоял напряжённый, слушал, кивал, потом задавал что-то ещё. Когда вошёл, лицо у него было серым.

— Что она сказала? — спросила я сразу.

Он сел на стул.

— Что если ты и дальше будешь жить так, как жила последние недели, мы можем не удержать беременность.

Слово «мы» ударило, но сейчас не до этого.

— Ясно.

— И ещё, — он поднял взгляд, — что тебе нужен покой. Настоящий. Не формальный. Без скандалов, без поездок по мотелям, без войн на истощение.

Я усмехнулась очень криво.

— Предлагаешь мне эмигрировать в монастырь?

— Предлагаю тебе перестать тащить всё на себе.

— А кто будет тащить? Ты?

— Да.

Я отвернулась к окну.

Вот так просто.

Словно это вообще можно кому-то позволить после всего.

— Нет, — сказала я тихо. — Нельзя.

— Почему?

— Потому что если я сейчас обопрусь на тебя, а ты снова сломаешься, я не переживу этого второй раз. Не в таком состоянии.

Он долго молчал.

Потом произнёс очень спокойно:

— Честно? Я и сам себе этого больше не прощу.

— Это не ответ.

— Это всё, что у меня есть.

Я прикрыла глаза.

Наверное, он был прав. Другого ответа у него действительно не было.

Вечером пришёл Артём. С фруктами, от которых меня немедленно затошнило, и с папкой документов, от которой, наоборот, стало чуть легче дышать.

— Как наша самая проблемная клиентка? — спросил он, глядя на капельницу.

— Лежит и думает о том, как убить половину города, не вставая с кровати.

— Отлично. Значит, воля к жизни есть.

Максим поднялся.

— Я выйду.

— Нет, — остановил его Артём. — Оставайся. Ты тоже это должен слышать.

Он раскрыл папку.

— Пока вы здесь сохраняете главную ценность, снаружи жизнь тоже не стоит. У нас хорошие новости. Проверку по тендерам всё-таки запустили. Один из подрядчиков уже начал дистанцироваться от Астафьева. Плюс журналист, которому мы передали вторую часть материалов, готовит большой текст.

— А плохие? — спросила я.

— Плохие тоже есть. Ника дала интервью. Пока неофициальное, больше в формате «слива близким». Там ты выставляешься как женщина, которая «давит беременностью» и держит Максима на чувстве вины.

Я медленно выдохнула.

— Господи, как же я устала от этой дуры.

— Ещё не всё. Она намекнула, что твоё ухудшение — «следствие собственного нездорового поведения».

Максим резко дёрнулся.

— Сука.

— Именно, — невозмутимо кивнул Артём. — Но это даже хорошо.

— Чем? — устало спросила я.

— Тем, что она сама закапывается в моральную мерзость быстрее, чем мы успеваем помочь. Такие реплики очень плохо выглядят, если потом показать, что ты лежала с угрозой на фоне их давления.

Я прижала ладонь к животу.

— Мне уже всё равно, как они выглядят. Я хочу только, чтобы ребёнок остался жив.

И тогда впервые за всё время Артём смягчился. Совсем чуть-чуть.

— Вот ради этого и останьтесь пока живой сами, Вера. А месть никуда не денется.

После его ухода мы с Максимом долго молчали.

Потом он очень тихо спросил:

— Если всё будет хорошо... ты позволишь мне быть рядом с ним? С ребёнком.

Я смотрела в потолок.

Какой простой вопрос.

И какой страшный.

— Не знаю, — ответила честно. — Правда не знаю.

Он кивнул.

— Это справедливо.

— Не ищи в этом справедливость. Я просто больше не могу обещать ничего, когда сама не уверена, что завтра проснусь без нового страха.

Он встал, подошёл ближе и осторожно, почти не дыша, положил ладонь поверх моей — на живот.

Я не убрала её.

Наверное, из-за слабости. Наверное, из-за усталости. Наверное, из-за того, что в больничной тишине иногда силы остаются только на самое честное.

Мы молчали.

И под нашими ладонями была жизнь, которую уже слишком многие попытались превратить в оружие.

Но она всё ещё была здесь.

А значит, и я пока не имела права сдаваться.